– Ну я же вас приглашала к завтраку, а вы фыркнули и ничего мне не ответили...

– Я еще не умывалась.

– Ну умыться - это три минуты...

– Это вам три, а мне пятнадцать!

– Пусть пятнадцать. Мы бы вас подождали.

– Я болею.

– Вы же фыркнули, когда я вас звала завтракать...

– Я всем довольна... Врагу своему не пожелаю... Врагу!

– Не кричите, - простучали торопливые шаги, хлопнула кухонная дверь. Мать ушла.

Можно было выходить из туалета. Но я почему-то медлил. И правильно. Снова с шумом отворилась дверь, после чего три тяжелых стука гулким эхом отозвались в туалете - это отец прыгал на одной ноге, с помощью костылей выбрасывая тело далеко вперед. Последний прыжок - и, судя по звуку, он приземлился где-то около туалета.

– И тебе скажу: вы меня ненавидите вдвоем!
– Бабка не зря его поджидала.

– Так же как и ты - нас, - грозно закричал отец.

– Ненавидите!
– крик становился нешуточным.

– Хватит! Все!

– Все! Все! Все!
– В бабкином произношении это слово, произнесенное с нарастающей угрозой и силой, выходило как "фсо! фсо! фсо!", что вносило комический оттенок в эту потрясающую драму характеров.
– Я кушать не буду!

– Не ешь: одним едоком меньше!..

Я выскользнул из туалета, проскочив за спиной отца и успев заметить, как задвигается дверь в бабкиной комнате.

Началась программа "Время". В комнату ворвался Акакий, похвастался куском колбасы, который он жевал: - "Бабаска!.. Баба..." - "Баба тебе дала? Ну молодец!"

Подскочив к телевизору, он без подготовки залупил ладошками по телевизору. Я с боем оторвал его от этого занятия, посулив вечернее чтение. Он тут же притащил откуда-то из-под стола любимую книжку, залез на диван с возгласами: "Титать! Титать!" - и, привалившись к спинке, устроился слушать. Ткнув пальцем в первую попавшуюся страницу, приказал:

– Во тета титай!

– Не стерпел

Медведь,

Заревел

Медведь,

И на злого врага

Налетел

Медведь.

Уж он мял его

И ломал его... *14

– Я не сижу между двух стульев! Я сижу на своем стуле! А если кто не хочет, то не надо нам, понимаете ли, подбрасывать... и мозги пудрить...

В телевизоре возникла гнетущая предгрозовая атмосфера, невольно заставившая нас с Акакием оторваться от книги и недоуменно посмотреть друг на друга - и в телевизор.

– Это дядя Миша а-та-та делает!

– А-та-та!
– Акакий соскочил с дивана, собрал в охапку свои машинки, разложил их на кресле колесами вверх, так сказать, на живот, и стал с размаху хлопать по ним, удовлетворенно выкрикивая: "А-та-та... а-та-та!"

Из телевизора раздался гром аплодисментов. Акакий тоже радостно захлопал в ладоши - "сделал ладушки".

– Мы не пятимся назад, не топчемся на месте, а делаем шаг вперед, неуклонно двигаясь по пути демократизации...

Вошел отец, встал напротив телевизора, опершись культей об стол и держась за костыли. Прищурившись, он неодобрительно и злобно всматривался в экран. Когда же вновь речь разорвали аплодисменты, угрюмо заявил: "Перестройка - это онанизм!"

Пока отец, подслеповато морщась, ерзал культей по стулу, я думал о культе личности. Сталин тоже был сухорук: у всякого деспота обязательно должна быть своя культя личности.

13.

В комнату стал стекаться народ, рассаживаться: сейчас начнется Кашпировский. Одна бабка, объявившая голодовку, осталась у себя.

Как обычно, сеанс проходил по выработанной схеме. Сначала Кашпировский читал благодарственные телеграммы излечившихся от фибромиомы, мастопатии, варикоза, энуреза, псориаза, астмы, сколиоза и кефоза, сопровождая чтение комментариями: ""Помогите стать мужчиной! Сорок лет не женат". Серьезное сообщение. "Помогите моему зятю иметь детей". Я думаю, в сегодняшней передаче я помогу этим людям и дам такую установку".

Затем у микрофона выстроилась очередь, и каждый в быстром темпе стал излагать, какая болезнь у него прошла: "Левая нога выросла на шесть сантиметров". "Семь лет не беременела, а после третьего сеанса -- забеременела".

"Когда вы в прошлый раз, Анатолий Михайлович, давали добро мужчинам на милосердие к женщинам, мой Гриша, мой муж, подошел ко мне, задумался и сказал:

– Галинушка, а ведь я тебя обижал. Я никогда больше не буду тебя обижать!

Спасибо вам, Анатолий Михайлович!"