Я закрыл глаза, а потом снова открыл их и огляделся вокруг. Витали, прислонившись к воротам, дышал тяжело и неровно. Капп, положив голову ко мне на грудь, уже крепко спал. Ветер налетал на кучу навоза и бросал на нас оттуда солому. На улице не было ни души, всюду стояла глубокая тишина.

И эта тишина испугала меня, сам не знаю почему. Какой-то смутный страх закрался мне в сердце. Что если я умру здесь? Бедная матушка Барберен! Я так и не увижу ни ее, ни нашего дома, ни моего садика. И вдруг мне показалось, что я снова стою в нем. Горячее солнце заливает его светом, цветы распустились, дрозды поют в кустах, а матушка Барберен развешивает на изгороди белье. Она только что выстирала его в ручье, который, весело журча, бежит по камешкам.

Потом я вдруг увидел лодку «Лебедь» и Артура, спящего на своей постели. Но госпожа Миллиган не спала. Она прислушивалась к вою ветра и думала обо мне: «Где теперь Реми в такую холодную и ветреную погоду?»

А потом все спуталось у меня в голове, и я потерял сознание.

На следующее утро я проснулся в постели. В печке горели дрова, и в комнате было тепло.

Я огляделся. Комната была мне незнакома. Не видел я никогда и людей, окружавших меня. Это была семья садовника, состоявшая из отца и четверых детей.

Я приподнялся на постели и спросил:

– Где Витали?

– Он спрашивает про своего отца, – сказала девочка лет пятнадцати, по-видимому, самая старшая из детей.

– Он мне не отец, а хозяин, – объяснил я. – Где он? Где Капп?

И вот что я узнал.

В четыре часа утра садовник, около ворот которого мы лежали, отворил их, собираясь ехать на рынок, и увидел нас. Сначала он крикнул, чтобы мы встали и пропустили телегу. Мы продолжали лежать неподвижно. Принесли фонарь, и оказалось, что Витали был мертв, а я едва жив. Благодаря Капи, который лежал у меня на груди, я еще дышал. Меня принесли в дом садовника и, разбудив одного из детей, положили на его постель. В течение шести часов я лежал как мертвый, а потом мало-помалу пришел в себя.

Витали умер! Когда садовник сказал мне это, сердце у меня сжалось и слезы полились из глаз.

Стоявшая около кровати девочка лет пяти или шести с упреком взглянула на отца.

– Что же делать, моя маленькая Лиза? – сказал он. – Я вижу, что мальчику тяжело, но мы должны были сказать ему правду. Если бы мы скрыли ее, он все равно узнал бы ее от полиции.

И он объяснил мне, что тело Витали унесли полицейские.

– А где же Капи?

– Капи?

– Да, собака.

– Не знаю. Ее тут нет.

– Она побежала за носилками, – сказал один из сыновей садовника.

– Ты видел ее, Бенжамен?

– Да, она бежала за носилками и выла.

– Бедный Капи!

Садовник и его дети вышли в соседнюю комнату, оставив меня одного. Я встал с постели, повесил на плечо арфу и пошел к двери, чтобы проститься с ними. Мне хотелось увидеть Витали еще раз.

Лежа в постели, я чувствовал себя довольно сносно – у меня только очень болела голова, – но когда я встал, ноги у меня задрожали, и я чуть не упал. Однако посидев несколько минут, я немного оправился и отворил дверь.

В печке горел яркий огонь. Садовник и его дети сидели за столом и ели суп. Запах съестного напомнил мне о том, что я не обедал накануне. Голова у меня закружилась, и я пошатнулся.

– Ты плохо себя чувствуешь, мой мальчик? – с участием спросил садовник.

Я сказал, что мне, действительно, нехорошо, и попросил позволения немного посидеть около огня.

Но мне нужно было не тепло, а еда. И если бы я смел, то попросил бы тарелку супа. Но я не привык просить, жизнь с Витали не приучила меня к этому, и я не хотел сознаваться, что меня мучает голод.

Лиза пристально посмотрела на меня, а потом встала и, взяв свою еще нетронутую тарелку супа, подала ее мне.

– Покушай, мой мальчик, – сказал садовник, – а если захочешь, то тебе нальют и другую.

Через несколько секунд тарелка уже была пуста. Когда я положил ложку, Лиза, стоявшая около меня, отнесла тарелку отцу; он снова налил в нее супу, и Лиза подала ее мне.

Я так же быстро справился и со второй тарелкой. Дети, сначала только улыбавшиеся, теперь громко расхохотались.

– Ну, мой мальчик, тебе нельзя пожаловаться на плохой аппетит, – заметил садовник.

Я покраснел до ушей. Но мне не хотелось, чтобы меня считали обжорой, и я признался, что вчера не обедал и не ужинал.

– Но, по крайней мере, хоть завтракал?

– Нет.

– А твой хозяин?

– Он тоже ничего не ел.

– Значит, он умер не только от холода, но и от голода, – печально проговорил садовник.

После еды я почувствовал себя сильнее и встал, собираясь уходить.

– Куда же ты пойдешь? – спросил садовник.