После ночи поисков, после долгих часов крайней усталости и взбадривания черным кофе в управлении, уже готовый все закончить и отправиться спать, я выпустил Макса и позволил ему трусить рядом с машиной, которую вел на малой скорости. Мы снова оказались на улице, где жила девочка. До ее дома оставалось совсем немного, когда Макс остановился на мостовой, взвизгнул, а потом залаял на что-то в куче листьев у обочины.

Я остановил машину, вылез, медленно опустился на колени у кучи и смел листья. Под ними лежал изогнутый, в перьях, проволочный каркас с двумя сломанными крыльями. Желтоватый свет фонарика выхватил из мрака лицо.

Словно найти спящего ангела, потерявшегося между миром живых и миром мертвых.

А потом я увидел листья, слипшиеся от крови. Я прикоснулся к девочке, она уже окостенела. Она была мертва несколько часов.

Макс потянул носом и заскулил. Потом вздохнул и затих. Я взял его к себе в машину и вызвал подмогу.

Было трудно подбирать слова в разговоре с диспетчером. Рация шипела, Лойс что-то говорила мне, но я ее не слышал. Я смотрел на маленький, одиноко стоявший пожарный гидрант, раскрашенный под ополченца времен Войны за независимость.

Я снова вылез из машины и, стоя над кучей листьев, поглядел назад, вдоль улицы. Осмысливая жуткую правду происшедшего, я уставился на следы шин, оставленные автомобилем, когда он сделал зигзаг на мокрых листьях.

Тело увезли не сразу. Шеф запросил помощи у коронера и отдела расследования несчастных случаев. Было уже почти девять утра, когда девочку наконец забрали, но остался призрачный абрис, начерченный мелом. Картинка напоминала скорее погрузившегося в зимнюю спячку зверька, нежели останки ребенка после наезда машины.

Меня отрядили за кофе и пончиками. Я выложил их на стол, вынесенный на улицу. Один из экспертов подошел к столу и взял кофе. Я слышал, как он сказал репортеру:

— Смерть была мгновенной.

Безыскусное утешение.

Эксперт продолжал:

— Кто-то сейчас спокойно сидит дома и, возможно, даже не подозревает, что убил ребенка.

Он обернулся и увидел, что я слушаю. Репортер тоже меня заметил.

— Это вы ее нашли? — Свой вопрос репортер адресовал мне.

Я кивнул.

Репортер спросил мое имя и что я думаю об этой трагедии. Я не стал ничего говорить, только назвал время, когда нашел девочку.

Эксперт покачал головой. Я был виновен во всем, показывал он своим видом, поскольку не удержал порядок в хаосе минувшей ночи.

— Детям сходит с рук только то, что власти им позволяют, — сказал он.

И репортер записал это.

Эксперт оглядел улицу, и мы проследили его взгляд до черных и желтых мусорных мешков, набитых листьями (некоторые лопнули по всей ширине от ударов машин), и оранжевого месива размозженных тыкв — их либо выбросили из машин, либо поставили, точно отрубленные головы, соблазняя старшеклассников прокатиться по ним. Такого рода празднование вошло в обычай, оно стало тем, что олицетворял Хэллоуин: дома, где водится нечисть, костры, озаряющие округу, разрешенное безумие, чучела наших собственных страхов и суеверий, восходящих к темным временам осенних праздников сбора урожая и ритуальных жертвоприношений.

Но эту смерть, это жертвоприношение украшали полицейская лента, трепещущая под холодным дождем, да шипящие и дымящие вспышки, одевающие все химической белизной, которая режет глаза. Съемочная площадка, вот как это выглядело.

Лойс вызвала меня по рации. В конце улицы остановился школьный автобус. От меня требовалось зайти в каждый дом на улице, забрать детей и проводить их до автобуса. Лойс сказала:

— Мать вне опасности.

— Она знает, что девочка умерла?

Наступило молчание, потом Лойс прошептала:

— Нет.

— Почему люди, которые хотят умереть, не могут этого сделать? — спросил я.

— С тобой все в порядке, Лоренс?

— Нет.

Я снова вылез из машины под холодную изморось и пошел по домам. В некоторых из них на экранах была видна эта самая улица в прямом эфире. Было жутковато переводить взгляд с телевизора на ту же улицу. А в одном доме я увидел на экране самого себя. Тип с камерой наводил ее прямо на меня.

Я велел младшим детям взяться за руки и повел цепь несовершеннолетних каторжан к школьному автобусу. Они были как личинки в своих толстых пальтишках с изображениями любимых телевизионных персонажей — Микки-Мауса, Чудо-Женщины, Супермена. В руках у них были коробки с завтраком, на которых красовались яркие Скуби-Ду и Мой Маленький Пони. Камера следовала за нами.

Молодая репортерша спросила:

— Как себя чувствуете, ребята?

Один мальчик робко ответил:

— Мне нельзя говорить с чужими.