— Ну, други, вот и дождались-то мы своего часа, — размашисто перекрестился Потап. — Отольются кошке мышкины слезки, за все ныне-то двинцы полной чашей расплатятся. Их там-то супротив нашего втрое больше будет, однако же с нами Бог и правда, а потому-то в силе своей не сумневайтесь. Нападем все дружно, разом. Кричите-то громче, копья и топоры сразу метайте, вперед бегите и разите всех без жалости. Нам надобно-то с первого мига напугать их посильнее и побить сколько можно, дабы силы уравнять. Вам, груманы, надлежит следить-то особо за поведением ворога, и коли двинцы где собираться вместе для отпора начнут, то зачинщиков сего разить первыми, дабы слитно отбиваться не наладились. Вам же, промысловики [15] , надлежит-то тех бить, кто на призыв старших двинцев подтягиваться начнет. На слаженный строй, под мечи и рогатины, по одному не кидайтесь. Таковую силу согласованно-то бить придется, всем вместе.

Узкоглазые лопари согласно закивали.

— Коли так, то с Богом! — размашисто перекрестился Потап. — Пошли!

Приготовив оружие, воины обогнули ельник и осторожно, стараясь не издавать ни звука, подобрались всего на две сотни шагов к стоянке холмогорских корабельщиков. А затем, по взмаху Потапа, все разом ринулись вперед!

Когда из леса вдруг выскочили с грозным воем десятки воинов с мечами, топорами и копьями, одетые в толстые кожаные куртки, в остроконечных шлемах и шапках с роговыми пластинами, многие со щитами или с тяжелыми китобойными гарпунами, — никто из двинцев поначалу просто не поверил своим глазам. Уж больно невероятным было появление здесь, в спокойных малолюдных землях, многочисленной ватаги разбойников. Однако первые брошенные копья, первые раненые, первые крики боли быстро заставили всех очнуться и… И броситься бежать, прыснуть в разные стороны.

Холмогорские корабельщики не были людьми робкого десятка. Вот только здесь их застали врасплох. Кто голый, кто босый, все оружие на кораблях, никаких дозорных, команды разбрелись в разные стороны… Какое тут может быть сопротивление? Тут уж каждый сперва подумает, как живот свой спасти, а уж потом — как доблесть проявлять.

Заплескалась вода, в которую кинулись недавние купальщики, ныряя и уходя за растущий местами на мелководье камыш, затрещали кустарники, пропуская через себя крайних из отдыхающих путников, грибников и ягодников. Корабельщики, застигнутые на ладьях, просто сиганули за борт, повара побросали черпаки, драпая к лесу, караульные метнулись от сходен в траву, стремительно уползая под прикрытием осоки… И разгоряченные разбойники, все еще грозно потрясая топорами и крича, оглядываясь от каждого шороха, крепко сжимая оружие, никакого противника больше не видели. Два бездыханных тела, один стонущий, держась за живот, паренек, еще какой-то старик, ползущий от костра, оставляя за собой кровавый след, несколько темных липких пятен, доказывающих, что брошенные копья и топорики задели кого-то еще, — но о самих путниках напоминали лишь шелест и потрескивания в лесу и еще плеск где-то далеко вдоль берега.

— И чего делать-то станем, Потап? — спросил Урсус, неуверенно почесывая кончиком широкого короткого тесака затылок. — Ловить?

— Как же, поймаешь-то их теперь, так они и ждут, — хмыкнул Никодим, пряча саблю в ножны. — Эвон-то, как драпают! Рази пяток-другой дурачков затаившихся найдем.

— Так ведь выдадут! — опустил палаш Урсус. — Или, мыслишь-то, не выберутся?

— Выберутся, — мрачно ответил Потап и зло сплюнул. — Их тут полтораста человек было, не менее. Как ни лови-то, но хоть кто-нибудь, да уйдет. Лето теплое, земли здешние знают. Или на Колу уйдут-то, али по монастырям каким. Либо на стоянку-то удобную выйдут да судна попутного дождутся. Не идти же нам облавой-то по всему берегу Терскому! Тут время надобно, а у каждого-то дом, хозяйство… Ну да все едино — сделанного не воротишь… — Старший разбойников спрятал оружие и приказал: — На ладьи поднимаемся, други! На Чаваньгу в гавань-то отведем, там добро и поделим.

— А уха?! — возмутился кто-то из лопарей.

Душа исконных обитателей сурового севера, добывающих себе пищу с немалым трудом, возмутилась напрасной пропаже такого количества снеди.

— Так ведь правда-то, Потап, с утра не жравши! — поддержал союзников кто-то из артельщиков-варягов.

Старший, еще раз внимательно оглядевшись, махнул рукой:

— Давайте!

Радостные воины, споро залив костер, выстроились в несколько кругов. Ложка у каждого русского человека по обычаю всегда с собой. Подошел, зачерпнул варева, отступил, встал в хвост очереди, спешно выхлебывая горячее варево. Опустела — как раз и очередь снова черпать наступает. Ни тебе толкотни, ни ссор, никто себе особого куска не высматривает. В стороне оказались только лопари, ложек на поясе не носящие. Но и они быстро сообразили, что делать: похватали черпаки, по одному на троих-четверых, черпнули поглубже, чтобы гущи побольше, и отошли, прихлебывая по очереди через край.

Не прошло и получаса, как все котлы опустели до дна, а изрядно потяжелевшие разбойники, прихватив тяжелые посудины с собой, поднялись по сходням. Последние из груманов сбросили с веток деревьев причальные веревки, привычно взметнулись на тут же подавшиеся от берега корабли, затянули за собой широкие доски с набитыми на них поперечинами. Выскользнув в прорези, опустились в воду весла, отогнали ладьи на глубину. Там на мачты поднялись паруса: для грабителей встречный восточный ветер оказался попутным. Еще через час гордо выгнувшиеся белые прямоугольники ушли за изгиб берега в нескольких верстах от разоренной стоянки.

Двинцы наблюдали за этим, уже не таясь. К месту побоища они вернулись с палками, с тяжелыми валежинами. Иного оружия найти в лесу не удалось.

Конечно, у многих корабельщиков имелись неизменные для поясного набора ножи, кое у кого даже кистени. Однако все это, понятно, оружие не для битвы. Для стычки в темном переулке, отмахаться от двух-трех татей, оказавшись зажатым в темном трюме, или размозжить голову медведю, напоровшись на него по время стоянки на морском острове, — еще куда ни шло. Да и то — за неимением чего другого, получше. Идти же с кистенем против гарпуна — самоубийство. Подобранная с земли дубинка — и то надежнее.

Теперь, когда грабители уплыли, все это пригодилось, чтобы расчистить расщелину между двумя широкими уступами от камней и мелкого щебня. Увы, с землей на Терском берегу было сложно, близ моря леса росли практически на голых валунах, лишь в немногих местах поросших мхом. В этом суровом месте и нашли свое последнее пристанище четверо из корабельщиков.

После того как над могилой поднялся грубо оструганный крест и закончились молитвы, один из пожилых двинцев спросил мужчину средних лет: