– Извините меня, что я засмеялась. Это было невежливо, – сказала она и вышла из комнаты.

Девочки зашептались, уткнувшись в книги, а мисс Минчин с трудом переводила дыхание и старалась успокоиться.

– Заметила ты, Лавиния, как странно она смотрела? – шепнула Джесси. – Я, право же, не особенно удивлюсь, если вдруг откроется, что она не то, чем кажется.

Когда живешь в большом городе, где дома стоят сплошными рядами, интересно представлять себе, что говорят и делают у вас за стеной, в соседнем доме. И Сара часто старалась представить себе, что происходит за стеной, отделявшей образцовую школу от дома индийского джентльмена. Она знала, что его кабинет – рядом с классной комнатой, и надеялась, что благодаря толщине стены шум, который обыкновенно поднимался в классе после уроков, не мешает ему.

– Я начинаю любить его, – сказала она раз Эрменгарде, – и мне не хочется, чтобы ему мешали. Я считаю его своим другом. Ведь можно считать друзьями даже таких людей, с которыми никогда не обмолвился ни словом. Если думаешь о них и жалеешь их, они становятся близкими, почти родными. Я всегда беспокоюсь, если доктор приезжает к индийскому джентльмену два раза в день.

– У меня мало родных, – сказала Эрменгарда, – и я очень рада этому. Я не люблю своих родных. Мои две тетки постоянно твердят: «Какая ты толстая, Эрменгарда! Тебе нужно есть поменьше сладкого». А дядя всегда спрашивает меня: «В котором году вступил на престол Эдуард III?» – или что-нибудь в этом роде.

Сара засмеялась.

– Люди, с которыми не говоришь, не могут задавать таких вопросов, – сказала она. – И я уверена, что индийский джентльмен не задавал бы их и в том случае, если бы был знаком с тобою. Я люблю его.

Сара полюбила Большую семью за то, что та была счастлива; она полюбила индийского джентльмена за то, что он был несчастлив. Он еще не совсем оправился от своей болезни. В кухне – слуги какими-то неведомыми путями узнают все – о нем очень часто говорили. Он был на самом деле не индус, а англичанин, долго живший в Индии. Ему пришлось вынести много горя, а одно время он думал, что потеряет все свое состояние и что ему грозит не только разорение, но и позор. Это так подействовало на него, что у него сделалось воспаление мозга и он чуть не умер. С тех пор он не мог вполне оправиться, хотя счастье снова улыбнулось ему и все состояние его уцелело.

А чуть было не разорился он не то на каменноугольных копях, не то на алмазных россыпях.

– Никогда не вложу своих сбережений в копи, – сказала кухарка, – а тем более в алмазные россыпи, – прибавила она, искоса взглянув на Сару. – Мы все кое-что слыхали о них.

«Он испытал то же, что папа, – подумала Сара. – Он был болен, как папа, но не умер».

И она еще больше полюбила его. Когда ее посылали куда-нибудь вечером, она шла с радостью, надеясь, что гардины в соседнем доме еще не опущены и ей можно будет увидеть своего незнакомого друга. Когда прохожих не было, она останавливалась и желала ему спокойной ночи, как будто он мог слышать ее.

– Может быть, мысли доходят до людей, несмотря на запертые двери и окна, – тихонько говорила она. – Может быть, вам становится немножко легче, хоть вы и не знаете почему, когда я стою здесь, на холоде, и желаю вам выздороветь и быть счастливым. Мне так жаль вас! Мне бы хотелось, чтобы у вас была «маленькая хозяюшка», как у моего папы, которая ухаживала бы за вами, как я ухаживала за папой, когда у него болела голова. Я сама желала бы быть вашей «маленькой хозяюшкой». Спокойной ночи, спокойной ночи! Да хранит вас Бог!

И у самой Сары становилось после этого немножко легче на душе. Такое горячее сострадание не могло, казалось, не дойти до больного, и он должен был почувствовать его, когда сидел один в кресле около камина, опустив голову на руку и безнадежно глядя на огонь. Он, по-видимому, не только испытал много тяжелого в прошлом, но и теперь какое-то большое горе лежало у него на сердце. По крайней мере, так думала Сара.

– Его как будто что-то мучит, – говорила она себе. – Своего состояния он не потерял, болезнь его со временем пройдет, и ничто, по-видимому, не должно бы тревожить его. А между тем что-то есть.

Если что-нибудь действительно было – в кухне ничего не знали об этом, – то Сара была уверена, что это известно мистеру Монморанси. Он часто приходил к больному; миссис Монморанси и дети тоже навещали его, хотя и не так часто.

Индийский джентльмен особенно любил двух старших девочек, Дженет и Нору, которые так встревожились, когда их маленький брат Дональд дал Саре сикспенс. Дженет и Нора тоже любили больного и с удовольствием ходили к нему. Во время этих визитов дети всегда старались сидеть смирно и не шуметь, чтобы не беспокоить больного.