— Я есть хочу! — вопил один.

— Я боюсь! — ревел другой.

Только грудной ребенок продолжал спокойно сосать грудь.

— В своем ли ты уме? — продолжала, обращаясь к женщине, маркитантка.

Но женщина от испуга не могла произнести ни слова. Наконец сержант крикнул ей:

— Не бойтесь! Мы — солдаты республики.

Женщина задрожала всем телом. Она взглянула на сержанта. Лицо у того, все обросшее волосами, из-под которых, как два уголька, светились два глаза, не имело в себе ничего особенно успокоительного.

— Да, да, это батальон Красной Шапки, бывший Красного Креста, — подтвердила маркитантка.

— Ты кто такая будешь, сударыня? — продолжал сержант.

Но женщина только испуганно таращила на него глаза. Она была молода, бледна, худощава и одета в рубище; вместо всякой одежды на ней накинуто было старое шерстяное одеяло, завязанное около шеи бечевкой, а на голове у нее был надет неуклюжий капор бретонских крестьянок. Она выставляла напоказ свою обнаженную грудь с равнодушием самки. Ее босые ноги были все в крови.

— Это, должно быть, нищенка, — проговорил сержант.

— Как вас звать? — спросила маркитантка более мягким голосом.

— Мишель Флешар, — пробормотала женщина, запинаясь и едва слышно.

Маркитантка, приблизившись к ней, стала гладить своей большой и грубой рукой голову грудного ребенка.

— Сколько ему месяцев? — спросила она.

Мать не поняла, и маркитантка повторила свой вопрос.

— А-а! — ответила мать. — Восемнадцать месяцев.

— Ну, в таком возрасте пора бы уже и отнять его от груди, — заметила маркитантка. — Поручите-ка его мне; мы его накормим супом.

Мать стала успокаиваться. Оба старших ребенка, окончательно проснувшись, проявляли больше любопытства, чем испуга, и с видимым удовольствием рассматривали плюмажи солдат.

— Да, да, — заговорила мать, — они очень голодны. А у меня больше нет молока, — прибавила она.

— Их накормят, — закричал сержант, — и тебя также. Но прежде всего: каковы твои политические убеждения?

Женщина взглянула на сержанта и молчала.

— Слышала, что я тебя спрашиваю? — строго промолвил сержант.

— Меня отдали в монастырь ребенком, — пробормотала она, — но я не захотела сделаться монахиней и вышла замуж. Сестры научили меня говорить по-французски. Нашу деревню сожгли. Я так торопилась бежать, что не успела обуться.

— Я тебя спрашиваю, каковы твои политические убеждения?

— Я не знаю, что это значит.

— Дело в том, что здесь немало развелось шпионок, — продолжал сержант, — а мы их расстреливаем, этих шпионок. Ну же, говори! Ведь ты не цыганка? Где твое отечество?

Женщина продолжала смотреть на него, как бы не понимая его. Сержант повторил свой последний вопрос.

— Я не знаю, — ответила она.

— Как?.. ты не знаешь, где твоя родина?

— А-а, где моя родина? Как же, знаю.

— Ну, так где же твоя родина?

— В Азеском приходе, на Сисконьярской ферме, — ответила женщина.

Теперь сержант удивился в свою очередь. Он на минуту задумался и затем переспросил:

— Как ты сказала? Сисконьярская ферма? Да это не отечество!

— Но я там родилась, — настаивала женщина и прибавила, подумав с минуту: — А-а, теперь я поняла, сударь! Вы родом из Франти, а я — из Бретани.

— Ну, так что ж такое?

— Да ведь это две различные страны!

— Но отечество-то это общее! — закричал сержант.

— Я родом из Сисконьяра, — продолжала твердить женщина.

— Ну, пусть будет из Сисконьяра, — согласился сержант. — Так там живет твоя семья? Чем она занимается?

— Моя семья вся умерла. У меня никого не осталось родных.

Сержант, будучи от природы не дурак поговорить, продолжал свой допрос:

— Ну, так если теперь не осталось, так были же прежде, черт побери! Кто ты такая? Говори!

Женщина продолжала слушать, вся растерянная. Наконец маркитантка нашла нужным вмешаться в дело. Она снова принялась гладить грудного младенца по головке и похлопала по щечкам двух старших.

— Как зовут эту сосунью? — спросила она. — Ведь это девочка, не так ли?