А вот это что-то новенькое: я услышал совсем непонятный для меня язык. Крайне быстрый, тараторящий с неимоверной быстротой. Язык непонятен, а вот произносящий его голос крайне знаком. Горкхи. Искалеченный нами и нами же обласканный гоблин. Чего это он так разошелся с утра пораньше? Обычно ведет себя тихо, как мышка – столь же незаметный и вороватый. А тут прямо шумит на всю Подкову… причем голосок хоть и остался писклявым, но преисполнился властностью, важностью и чуть ли не величием коронованной особы…

Заинтересовавшись, я под аккомпанемент снежного хруста восстал из сугроба и взглянул вниз, на двор поселения. Коротко повел взглядом и сразу же обнаружил искомое – хрупкую фигурку Горкхи, закутанного в меховую одежду, с нахлобученной на голову шапкой, сползшей чуть ли не до самой переносицы. Шапка была явно ему не по размеру, к тому же донельзя мне знакомой – это была новая шапка Рикара, сшитая ему женщиной, с которой он в последнее время жил уже в открытую, в одном из благоустроенных закутков пещеры. И я сильно сомневаюсь, что Рикар мог подарить гоблину любовно сшитую из волчьей шкуры шапку. Так что вывод однозначен – гоблин ее спер. Наверняка с кухни, где вся меховая одежда после вылазок просушивалась на специальных жердях, пущенных вдоль стен. Довольно смелый и самоубийственный поступок совершил сегодня вороватый гоблин. Рикар может и прибить. Рука у него тяжелая. Вот уж точно – на воре и шапка горит. Скоро Горкхи получит нахлобучку.

Но интересней всего была не ворованная шапка, а само поведение гоблина. Бодро прыгая на деревянной ноге, Горхи заложил ручки за спину, выпятил грудь, надул щеки, выпятил губы - и этаким важным воробьем вышагивал перед двумя гоблиншами, преданно поедающими его взглядами и внимающими величавым речам мужчины.

– Патриархат в действии, – пробормотал я, выуживая из памяти еще одно непонятное словечко. – Ну, Горкхи…

Языка я не понял, но по поведению гоблина и так все было предельно ясно. Указующие жесты на коровник, конюшню, курятник, на церковь, поленницы дров, замороженные в снегу оленьи туши, на серые стены скалы, на стену – гоблин снисходительно рассказывал новеньким, где и что находится, и как все устроено в этом великом поселении, где он, добрый и могущественный Горкхи, изволит проживать. Причем жесты были разными и преисполненными смысла. Если на курятник гоблин указал коротко и просто, то при указании на разминающихся сгархов и темнеющие за их телами входы в пещеру, где еще спали самки, рука гоблина заметно дрожала, а на лице отобразился нешуточный страх. У гоблинов великолепная память, и свой полет Горкхи не забудет никогда, даже если искренне и хотел бы этого.

Палец гоблина ткнул в ведущую на стену лестницу. Одноногий Горкхи что-то пояснил внимающим женщинам, повел рукой выше и уткнулся прямо в мое лицо. Палец резко затрясся, как и все тело гоблина, глаза расширились. Горкхи лязгнул зубами и громко выпалил, задрав обе руки вверх:

– А это великий господина!

– Великий господина! – послушным хором отозвались гоблинши, задирая руки над головой. Причем прокричали сознательно – потому что уже видели меня там, в зловонных шурдских норах, когда я едва не лишил их жизни.

– Великий злобный господина! – продолжал самозабвенно орать Горкхи.

– Великий злобный господина! – поддержали его гоблинши, продолжая держать руки над головой.

– Великий, великий, страшный злобный господ…

– Молчать! – взревел я, находясь отнюдь не в восторге от чествующих меня гоблинов.

– О-о-о! – зашелся в экстазе от моего крика гоблин. – Очень великий и громкий…

– Убью! – многообещающе прошипел я, вставая во весь рост. Щупальца мгновенно уловили мою ярость и, расплетясь, воспарили у меня над головой.

Во дворе мгновенно воцарилась гробовая тишина.

По вполне понятной причине – когда на высоченной стене появляется грозная, закованная в заиндевевший металл фигура воина с белым промороженным лицом и венцом из извивающихся серых щупалец…

Просто великолепно!

Неплохо я пожелал доброго утра своим людям, гномам и сгархам! Дал им хорошего настроения! Ага… Чертовы гоблины!

Тишина стояла гнетущая. Надо было срочно что-то менять.

И поэтому появление из пещеры сонного Рикара я воспринял как явление божьей милости и сразу же громогласно рявкнул:

– Рикар!

– Да, господин! – хрипло отозвался здоровяк, мгновенно найдя меня взглядом.

– Шапка! – мой палец, не дрогнув, указал на Горкхи.

– Шапка? – непонимающе крикнул в ответ бородач, лениво скользя взглядом в указанном направлении. Стоило ему увидеть на голове гоблина свою любимую шапку, голос Рикара приобрел многообещающую суровость: – Шапка! Ах ты, склирсово отродье! Моя шапка!

– Нашел! Возвращаю! – тут же сориентировался пятящийся гоблин, стаскивая со своей дурной головы ворованную шапку.

– Я сам заберу! – в ярости прохрипел Рикар. – Вместе с твоей головой!

– И-и-и-и! – отозвался на это предложение гоблин, шустро устремляясь в противоположную сторону от надвигающегося здоровяка.

– Стой! А то вторую ногу вырву! Стоять! А я-то думаю – куда шапка с жерди подевалась?! Стой! А вы-то куда бежите ровно оглашенные?! До вас мне дела нет!

Только в этот момент я понял, что гоблинши стремглав устремились за своим новоявленным одноногим предводителем, старательно вопя и причитая. Слепые инстинкты? Солидарность? Кто знает…