— Так где Псалтырь, бездельник? Что молчишь, как рыба? Или язык отнялся? — Никон замахнулся на съежившегося слугу посохом, но не ударил. Опустил руку и осенил себя крестом:

— Господи, избави мя, грешного, от козней сатанинских…

Никодим, видя, что молния гнева пролетела мимо, немного пришел в себя и вспомнил:

— Она в трапезной была… Должно, и сейчас там. Прикажете — мигом принесу.

— Мигом! Знаю я, как ты мигом! Тебя за смертью только посылать. Сам схожу. А оттуда — в собор сразу. Тулуп мне захвати. На дворе, чай, холодно… — и, постукивая посохом по каменным плитам пола, владыка вышел в темный коридор. На поставце у дверей владычных горели свечи. Он взял одну в руки и, освещая впереди себя путь, стал осторожно спускаться по ступеням.

— Благослови, владыка! — неожиданно раздался из темноты чей-то голос. От испуга Никон едва не выронил свечу. Но тут же взял себя в руки и, рассердившись на самого себя («Что же бояться, коль я здесь хозяин?!»), строго спросил:

— Кто ты, божий человек, и как сюда попал?

— Сторожем меня поставили, владыка! Тикшай я, послушник.

Подойдя поближе, Никон узнал его: это, действительно, был Тикшай, эрзянский парень, выходец из родных мест Никона. Молодой послушник всегда кичился этим перед другими: знал, что есть у него защитник. Владыка часто приглашал парня в свои покои, чтобы поговорить на своем родном языке, вспомнить сельчан и общих знакомых. Он будто молодость возвращал ему, напоминая о родных местах, народных праздниках и обычаях.

Владыка скривил губы и молча пошел дальше, бормоча себе под нос: «Аки тать из темноты… Ох, молодо-зелено! Пестуешь, пестуешь, а разума не прибывает. Неслухи!».

Тикшай покорно шел сзади, не чувствуя, однако, никакой за собой вины, хотя и слышал недовольные слова Никона. Другому, может, и не простилось бы, а ему владыка всегда прощает.

Никон шёл уже более уверенно по тёмным и узким переходам монастыря, так как за спиной теперь был надежный страж. Мысли его невольно от Тикшая перешли к молодым людям вообще. «Вот закончится война с Ливонией, обновлю монастырь, — думал он с какой-то светлой радостью. — Молодые хоть и грешат много, но всё равно они — надежная сила». Радость тут же погасла. Владыка вздохнул: «Куда же я их возьму-то? Монастырь тесен, ветх, в каждой келье и так по два-три старых монаха живут. Да и где молодых возьмешь, когда они государю нужны, не успевает войско набирать. С одной стороны поляки лезут, с другой — литвины. На юге от турок покоя нет. Да и в святой церкви порядка и единства нет. В монастыре вот и то дел невпроворот. За всё приходится платить, а денег не хватает. Чтобы переделать крышу Софийского собора, плотникам отвалили по карману серебра, да четырех бычков резали.

Где возьмешь денег на новые постройки, если монастырь два взноса отдает: в царскую казну и патриаршим службам? Божьи деньги должны идти на божьи дела… А государю бы побольше следовало о церковных делах пектися».

Никон остановился и оглянулся с опаской: не произнес ли он последние слова вслух? Но Тикшай, сопя, наткнулся сходу на него и испуганно сказал:

— Прости, владыка! Задумался я…

— О чем же ты задумался, отрок? Что ты можешь знать, кроме овец и коров? — Никон усмехнулся, но, заметив тень обиды в лице послушника, сердито добавил: — Может, ты ведаешь, почему люди враждуют друг с другом?

— От голода и болезней, владыка!

— Нет, ошибаешься, грешная душа! От людских грехов тяжких, от долгов неоплаченных за зло, другим чинимое, вся крамола змеиная на земле. И укрепит наши силы лишь одна святая истина.

— Какая же, владыка? — дрожащим голосом едва слышно произнес послушник. От грозного голоса и колеблющейся огромной тени Никона на мрачной каменной стене у него сердце ушло в пятки.

— А истина такова, сын мой: вера единая! Народы должны служить одному Богу, могущественному и сильному.

— Но жители нашего села молятся разным богам, и ничего, сил не убавилось… — робко возразил Тикшай.

— У наших сельских людей семьдесят богов. Это большая беда, парень. Их ещё не посетил свет разума, во тьме и зле влачат они свое существование. Пора и им обрести Христа, потому что нет на земле сильнее Бога. Нет для людей лучше заступника и спасителя.

— Как же Он один-то везде успеет и за всеми? Нас вон сколько! И земля ой какая большая! Уследит ли Он один? Осилит ли?

— Да, парень, тебе ещё долго придется за быками ходить, пока не прозреешь! Ступай на свое место!

Никон не на шутку рассердился: с этим парнем он зря время теряет. Сколько раз наставлял и внушал, да всё попусту. А всё потому, что упрямый, своенравный! Вот и сейчас покориться не хочет, стоит, не двигаясь, и взора не опускает.

— Что застыл, ступай, говорю!

— Уйду, владыка. Только все же скажу: у моего народа много богов, но ни один из них не посылает убирать навоз со скотного двора.

— У, сатана! — Никон погрозил Тикшаю посохом. — Уходи, пока я не рассердился по-настоящему.

Тикшай больше не стал испытывать терпения настоятеля, поклонился и исчез в темноте. Никон открыл дверь в трапезную, мысленно продолжая диалог с Тикшаем. «Да, он не отошел от эрзянской веры. И не скрывает этого. Но ведь повесить крест на шею ещё не означает — предать своих богов. Как сказал апостол Павел, — дух божий в душе неси…».

Где-то громко пропел петух. Никон вздрогнул. Пламя свечи качнулось и задрожало, готовое вот-вот соскользнуть с тоненького стебелька фитиля. Прислонив к столу посох, владыка торопливо перекрестился и подошел к окну. Начинался мутный белесый рассвет. Из щелей окна тянуло дымом и свежестью талого снега.