И Лютер с шумом рухнул на скамью.

— Все покинули меня, фройляйн фон Бора. Все против меня: князья и крестьяне, папа и кайзер , ученые-богословы и нищие… Но я пройду свой путь до конца, до горького конца.

Что-то хрустнуло в чердачном перекрытии. Катарина не осмеливалась пошевелиться.

— Но и вы… и вас покинули. Я написал Баумгэртнеру. Еще в прошлом году. Недавно прибыл ответ с нарочным из Нюрнберга. От его отца. Он запретил сыну жениться. Сын и слушать не хотел. Но тут вмешалась мать. Принять в семью беглую монашенку? Она чуть не умерла от горя. И тогда он отрекся от вас… Вы свободны, фройляйн фон Бора. Женой Глатца вы быть не желаете — вы сами передали мне это через Амсдорфа. Что вам остается? Не знаю…

Катарина— ей невмоготу было больше оставаться в холле — прошла в полутемную столовую бывшего монастыря. И поставила корзину на стол. Лютер последовал за ней.

Девушка пыталась заговорить, но у нее ничего не получалось. Повисло неловкое молчание, однако мало-помалу она взяла себя в руки.

— Да, герр доктор, меня покинули — вы правы. И вместе с тем не правы… И потом, друзья у вас есть. Посмотрите, что фрау Барбара вам прислала. Возьмите! Ешьте!

Удивленный, Лютер остановился перед Катариной. Взглянул на нее. И внезапно раскатисто захохотал, стукнув кулаком сначала по столу, а затем и по своему лбу — словно бы у него неожиданно возникла какая-то мысль.

— Да, вы верно сказали: «Возьмите! Ешьте!» Как сказано, фройляйн фон Бора! Как сказано! Так ворон обратился к пророку Илии, пребывавшему в унынии и отчаянии . А я теперь в отчаянии.

Сатана смеется надо мной. Так пусть же смеется сильнее! Пусть же еще больше насмехаются все, кто только и ждет, когда геенна поглотит доктора Лютера. Теперь я знаю, что мне необходимо сделать до того, как я умру: жениться на вас, фройляйн фон Бора!

Пальцы Катарины вцепились в стул.

— Вы молчите, фройляйн фон Бора, и вы правы: То, что я натворил, — ужасно. Христианин — мера всех вещей … Лучше мне умереть в одиночестве.

— Нет.

Лютер, казалось, не расслышал. Он уронил свою большую голову на руки и замер. И вновь хлопнул дверью ветер. Катарина пододвинула стул и села поближе к Лютеру.

— Нет! — повторила она.

Лютер выпрямился.

— Вы хотите сказать, что я… не должен умирать в одиночестве? Но вы еще слишком молоды.

— Я просила Амсдорфа передать вам, что если вы захотите взять меня в жены…

В следующее мгновение Лютер накрыл ее руку своей.

— Вы и вправду этого хотите? Вы все обдумали? Полагаю, я не задержусь на этом свете… Но у меня еще есть два серебряных кубка — их я завещаю вам в случае вдовства, фройляйн фон Бора… Кэте… Моя Кэте?

Вернувшись в дом Кранахов, Катарина бесшумно проскользнула в пекарню. Старая Мари все еще сидела за столом и плакала. Девушка подошла к ней.

— Господь сжалится над вами!

— Нет, фройляйн, нет. Его милосердие распространяется только на богатых.

В полном расстройстве чувств, с тяжелым сердцем поднялась Катарина в свою спальню. Лежа в постели, она вслушивалась в ночные звуки. В доме было тихо, а вот на улице шумел ветер. Неужели Лютер все еще меряет шагами столовую? Один в обезлюдевшем монастыре… Где-то там в этом огромном пустом здании, у него есть ложе, — соломенный тюфяк, брошенный на каменный пол.

Уже погружаясь в сон, она увидела бледное, обрамленное спутанными темными волосами лицо Лютера и услышала его голос — так же близко, как стук собственного сердца:

— Моя Кэте?

И заснула.

***

Во время церковной службы Катарина и Барбара стояли неподалеку от кафедры, во втором ряду.

Проповедь читал Бугенхаген .

— И вот стоим мы пред нашим Небесным Отцом с пустыми руками и не можем сказать ему: «Смотри, Господь, велики творения рук наших, все это мы…»

Катарина глянула на свои руки. Они окрепли, с тех пор как она вызвалась помогать Кранахам.

— Все лишь по благодати, по благодати Господа нашего Иисуса Христа…

Вокруг дышали, сморкались и толкались люди. Прихожане стояли тесно прижавшись друг к другу. Мыслями своими Катарина была далеко-далеко, рядом с мужчиной, находившемся где-то в чужих краях. Весь он — молния и огонь в толпе, которой случалось не только окружать его, но и предавать.

Услышат ли они его? Прислушаются ли к нему крестьяне, вышедшие на войну с косами и цепами? Или напрасно кричал он им:

— Аминь. И мир Божий, который превыше всякой власти земной…

Катарина опустила голову, собираясь с мыслями. Детям Кранахов не стоялось на месте. Барбара сидела на скамье, держа младенца на коленях. Лукас дергал сестренку за косички. Самого майстера не было в церкви, но Ганс, старший сын, стоял, сдвинув брови, подле матери.

Прихожане запели. Катарина вся сжалась. Что сказал бы епископ фон Пфорта об этом пении? Каждый тянул ноту как ему заблагорассудится, голоса женщин походили на тремоло соловьев. Ни меры, ни порядка… Разве это можно сравнить со стройным пением монастырского хора?