Шрифт:
«оптимистической» трагедию смерти.
Умение установить дружескую, «интимную» связь с читателем, особый
доверительный тон обращения П. Бровки к своему современнику высоко оценил
замечательный советский поэт, обычно сдержанный в своих оценках и признаниях, Михаил Светлов. В заметке «Письмо вместо рецензии» он писал П. Бровке: «Я
тебя люблю за то, что ты умеешь беседовать. Будь ты в Полесье или в Америке, ты беседуешь со мной. Это драгоценный дар... Ценность поэта заключается в его
особенности. Когда ты говоришь... я сразу вижу тебя. Тебя, умеющего писать
только добрые книги, тебя, который может завоевать любую аудиторию».
Присоединяясь к этим словам, остаётся выразить уверенность, что самая
широкая аудитория любителей поэзии с удовлетворением примет эту небольшую
книжечку.
Евг. Мозольков
УТРО
Всё радует меня порой весенней:
Зелёный бор шумит над головой,
Сверкает над полями просинь.
Я слышу, как ступают лоси
Тропою горною на водопой.
Гремит их топот в отдаленье...
А солнце греет.
С головы до пят
Я весь теплом его объят.
Гляжу с улыбкой на восток.
Петух с рассветом протрубил, как мог, Своё «тру-гу-у»
На вымокшем лугу.
Над кучей мусора – куриный хоровод.
Петух забил крылами
Так, словно собирается в полёт
Над рощами, над вешними полями.
Я слышу бег бурлящих рек.
Среди травы негаданно раздался
Ромашек смех.
Касаются моих ресниц и век
Лучей сияющие пальцы.
Я слышу, как уходят в глубь земли
Дубов извилистые корни,
И каждый в почву врос.
Я слышу в поле дружный скрип колёс –
Мешки на пашню повезли,
Они полны семян отборных.
И храп коней я слышу утром ранним, А ветер с юга ласковым дыханьем
Уже овеял всё кругом.
И всё мне по сердцу, по нраву:
Раздолье пожней, тень дубравы,
И тракторов недальний гром,
И юной рощи обаянье,
И над родившимся листком
Кукушки первой кукованье.
Я слышу плеск озёрных вод –
То на заре проснулся сом.
Уже скворец в свой новый дом
На завтрак червяка несёт.
Птенцы клюют, очнувшись ото сна,
Встречая шумно день весенний.
Поклон тебе, бескрайняя весна,
Пора счастливых пробуждений!
1936
КРИНИЦА
В лесу под горою
Криница струится;
В прозрачной кринице
Живая водица.
А рядом – дорога,
И тень, и прохлада.
И путники рады
Студёному кладу.
Расходятся струи
По кружкам, кувшинам –
Утехою в длинном
Пути по долинам.
А по небу месяц
Проходит дозором,
А звёзды над бором
Ложатся узором.
Подпаском ходил я
Не раз на полянку,
Поил спозаранку
Трубу-берестянку;
Умывшись водою,
Студёной и чистой,
С приветом, со свистом
Играл голосисто.
Под праздник Купалы,
Сбираючи мяту,
Гадали тут прежде
О милых девчата.
Сбылось их гаданье,
Сбылось по примете:
Есть хаты, есть клети,
Есть малые дети...
Послушай: как станет
Вдруг на сердце горько,
Спустись-ка с пригорка,
Наполни ведёрко.
В лесу под горою
Криница струится;
В прозрачной кринице
Живая водица.
1940
НАДЯ-НАДЕЙКА
Плачет в лесу сиротливо жалейка:
– Стихла ты,
смолкла, Надя-Надейка!
Кто ж это думал,
как это сталось?
Чёрная темень в глазах закачалась, щёки запали,
руки завяли.
– Надя-Надейка,-
плачет жалейка,-
больше рукам твоим
жита не жать,
жита не жать,
снопов не вязать!
Пятую ночь на берёзе у хаты
низко висит она в петле проклятой.
Горюшко-горе сердце сковало:
– Что ж ты, берёзонька, не отстояла?
Жёлтые листья, горькие слёзы