Шрифт:
Он закрыл глаза и мысленно перенесся в далекое прошлое, в Париж…
Глава третья
Кабинет группенфюрера был обставлен скупо. Поэтому так бросалась в глаза огромная черная свастика на стене, задрапированной красным материалом. В углу, у окна, стоял дубовый письменный стол, посередине его — оригинальный чернильный прибор. Панель прибора разбита на черные и белые квадраты, как на шахматной доске. Чернильницы выполнены в форме людей. Этот прибор Штайнгау подарил один генерал. Его корпус стоял во Франции. Генерал был должником группенфюрера: тот в свое время оказал ему небольшую услугу. Другого подарка Штайнгау бы не взял, но генерал знал его слабость — шахматы.
Штайнгау сидел в глубоком удобном кресле, обтянутом коричневой кожей. Его редкие белесые волосы были гладко зачесаны назад.
Группенфюрер нажал на кнопку звонка, встал и подошел к окну. Он слышал, как, чуть скрипнув, открылась дверь Штайнгау резко обернулся:
— Обер-лейтенант Отто Енихе?
— Так точно!
Отто почувствовал на себе пристальный, острый, натренированный за долгие годы работы в контрразведке взгляд. Штайнгау подошел вплотную к обер-лейтенанту.
— Ну, здравствуй, Отто…
— Здравствуйте…
— Называй меня по-прежнему, как много лет назад…
— Здравствуйте, дядя Франц.
— Если бы я встретил тебя на улице, то, наверное, не узнал бы.
— А я бы узнал вас сразу.
— У тебя хорошая зрительная память, Отто.
— Вы всегда были добры ко мне.
— Сколько же лет мы с тобой не виделись, Отто?
— Я не помню сколько, но долго. Почему вы перестали бывать у нас? Много раз я спрашивал об этом отца, но он так ничего вразумительного мне и не сказал.
— Отец твой был хорошим человеком, но со странностями… Впрочем, они объяснимы. А ты тоже верующий, Отто?
Отто Енихе помолчал.
— В нашей семье не было принято спрашивать об этом.
— Прости меня, я совсем забыл. Как это говорил Гюнтер?.. «Черт ничего не прощает, но и бог тоже…»
— «Поэтому идет борьба до последней минуты жизни, до последнего дыхания», — закончил Енихе..
— Как жаль, что Гюнтер и Эмма не видят тебя сейчас. Когда ты в последний раз был дома?
— На рождество. А вы верите в предчувствия, дядя Франц?
— Как сказать. Иногда они — мираж… У тебя были дурные предчувствия?
— Да, как-то вечером я вышел прогуляться. Шел мокрый снег, я шлепал по лужам и о чем-то думал, и вдруг… вдруг я почувствовал, что больше не увижу их… С вами никогда ничего подобного не происходило?
Штайнгау не ответил. Оба помолчали. Потом Енихе сказал:
— Если бы мои предчувствия не подтвердились…
— А есть у тебя какие-нибудь предчувствия сейчас?
— Они касаются только меня.
— На фронте плохо?
— Плохо. «Мессершмитт» устарел, а новых машин нет.
— Я недавно тоже побывал на фронте и видел наших солдат… Я могу понять тебя: госпиталь, пластическая операция… Одно только утешение, что они не обезобразили твое лицо. Какие у тебя планы на будущее?
— Я солдат… Пока немного отдохну, а там… Боюсь только, что врачи некоторое время еще не разрешат мне летать. А я не хотел бы сидеть без дела.
— Ты пока отдыхай. А я что-нибудь придумаю за это время. Сейчас могу предложить тебе только службу в охранных войсках СС. Ты мог бы получить при переводе в войска СС звание штурмфюрера.
— Вы знаете, дядя Франц, в свое время отец был против того, чтобы я шел в гитлерюгенд.
— Но отца уже нет в живых. Что ж тебя удерживает? Убеждения?
— Я ведь летчик, дядя Франц.
— Но ты же сам сказал, что летать не можешь.
— А что за служба в СС? Кого я буду охранять?
— Заключенных Бартенхауза.
— Это лагерь уничтожения?
— Нет. Сейчас — это рабочий лагерь.
— А на каких работах используются заключенные Бартенхауза?
— В основном они работают на «Мариине».
— Можно мне подумать, дядя Франц?
— Ну, разумеется.
— Спасибо.
— Где ты остановился?
— Пока нигде.
— Тогда поживи у меня. Отдохни. Можешь пользоваться моим гардеробом. Ведь у тебя, наверно, нет цивильной одежды, а эта шкура надоела?
— Спасибо, дядя Франц.
— Тебя отвезти или ты пройдешься?
— Я должен сходить туда.
— Но там ничего нет… Кроме развалин…
— Я должен сходить туда.
— Ты лучше сначала съезди ко мне, прими ванну и переоденься.