— Мне пора идти, но мне очень хочется узнать, что вы имели в виду, когда сказали, что у вас был уговор с этим крабом, — Роман Аркадьевич указал пальцем на то, что осталось от самого большого короткохвостого рака.

— Уговор с раком?!

— Ну да. Вы же говорили? — опешил собеседник.

— Что говорил?

— Ну, что условились с ним, что съедите его вместе с женой и сыном.

Смирнов заморгал.

— Вы это для смеха придумали? — догадался Роман Аркадьевич. — Как и все остальное, про дельфинов и крабов?

— Неужели вы не поняли, что мне не хочется говорить об этом? Я уехал от всего этого из Москвы, я…

Смирнов сделал лицо несчастным, отвернулся к морю и попытался завершить разговор:

— Вам пора, Роман Аркадьевич, окрошка выкипит на солнце…

— Ничего с окрошкой не станет — смотрите, вон, Митенька ее в котелке нам несет.

Смирнов посмотрел и увидел сына Романа Аркадьевича. Тот приближался с туристским котелком в одной руке и пластиковым пакетом в другой.

— Похоже, жена у вас золото, — завистливо проговорил Смирнов.

— Что есть, то есть, — застенчиво заулыбался Роман Аркадьевич. — И жена, и сын, и дочь у меня на зависть всем.

Спустя минуту между ними на клеенке с ананасами стоял котелок с окрошкой и пластиковая тарелочка с печеными на углях баклажанами. Во второй тарелочке лежали ровно порезанный белый хлеб и две большие металлические ложки.

Окрошка оказалось холодной и вкусной. Вино остыло и приобрело вкус.

— Ну, так как вы договаривались с крабами? — спросил Роман Аркадьевич, когда с едой было покончено.

Смирнов достал сигарету, закурил. Солнце закрыло большое облако, и стало совсем хорошо.

— Это долгая история... — начал он, расположившись удобнее. — Как вы уже, наверное, догадались, я не женат, уже который раз не женат. Нет, я, наверное, женился бы, если бы не Жанна Сергеевна...

— А кто она такая? — не смог вытерпеть паузы Роман Аркадьевич.

— Жанна Сергеевна — начальник химической лаборатории нашего института. Вы не представляете, какая это выдающаяся женщина...

— Красивая?..

— Красивая — это мало сказать... Красивая, породистая, сексапильная, умная, добрая, остроумная, находчивая, строгая... Прибавьте ко всему этому еще родинку над правой грудью, интимную такую, малюсенькую родинку… И крохотный изюмистый шрамик точно там, где брахманы себе кляксу ставят. Все у нее, короче, по теме, хоть и одевается безвкусно и бижутерию копеечную любит. Короче, вцепилась она в меня своими этими клешнями, ну, кроме бижутерии и желтых штанов, конечно, и ни туда мне, ни сюда. Как почувствует, что у меня на стороне интимные отношения образуются, так сразу цап-царап. Пригласит к себе в кабинет, к груди прижмет, поцелует жарко, нальет коктейля из своей органической химии, запрется на ключик, и час я на облаках... Да таких облаках, что неделю после них ни о чем и мечтать невозможно. После нее любая женщина на полдня как воздух невидимой становилась...

— Ну и женились бы, если она такая...

— Конечно, женился бы... Но она замужем, и муж — инвалид. Представляете, на собственной свадьбе позвоночник сломал и обездвижил навеки. Спускались они из ресторана к машине с куклами на капоте, так он то ли запутался в ее шлейфе, то ли нога в бантик на подоле попала, то ли просто в глазах ее утонул своим жениховским вниманием — и бряк на ступеньки. Жанна Сергеевна всегда навзрыд плачет, когда об этом рассказывает. Они даже не спали не разу, представляете?

— А втроем жить не пробовали?

— Как же не пробовали! Пробовали… Неделю я продержался...

— А почему всего неделю?

— Ну, вы же знаете, у человека, если одно чувство отключается, то другое обостряется...

— Да, знаю, — грустно покивал Роман Аркадьевич.

— Так у Владислава Андреевича слух и обоняние обострились... Он своим носом все слышал. Разденется Жанна в соседней комнате — он слышит. А как не слышать — запах-то у нее ой какой! Божественный...

Смирнов, недавно прочитавший «Парфюмера», прикрыл глаза, медленно втянул в легкие воздух. Ноздри его трепетали от вожделения.

— И все по-своему пахнет, — продолжил он мечтательно. — Ручка, животик, груди… Да, груди… Одна, знаете ли, лесной земляникой чуть-чуть, а другая вовсю майским вечером. А как все остальное! Вы понимаете, что я имею в виду... Полуобморочно, сладко полуобморочно… О, Господи, что же я так разоткровенничался? Я вас не шокирую своей открытостью? Не кажусь беспринципным?