Я перебирал в памяти весь ход своей подготовки к побегу. «Не допустил ли я где-нибудь промаха?» Кинулся к месту, где припрятана карта и компас. Они зарыты под основанием блиндажа в правом углу. Все на месте. Отлегло на душе. Вышел из траншеи, чтобы посмотреть, где сейчас шеф и охрана. «Если одному бежать, эти ребята пострадают», — рассуждаю сам с собой и опускаюсь в блиндаж.

— Согласен бежать? — спрашиваю туркмена — по профессии учителя.

— Согласен, — не задумываясь, говорит он.

— А ты, Арайль — обращаюсь к узбеку, молодому парню.

— Я не пойду. Поймают, убьют.

— Смерть, так смерть, раздумывать нечего, — говорю я. — Погибают не все.

Наконец Арайль согласился.

Мы быстро вышли по траншее к сосновому лесу и скрылись в нем.

В первый день мы прошли километров пять на запад. У туркмена имеется большой кухонный нож, пайка хлеба, компас, швейная намагниченная иголка. Он признался мне, что собирался бежать один.

— Иголку дал врач Толстенко, — сообщил учитель, — хороший человек, многим помог бежать.

— Мне он тоже дал иголку, компас и две пачки маргарина. — Я показал товарищам все, что имел.

Арайль раскрыл рот от удивления, пришлось ему объяснить, как пользоваться этим необыкновенным компасом:

— Привяжи иголку на нитку, поднеси к воде и она повернется намагниченным концом на север, — пояснил туркмен.

— Главное карта, — и я вытащил ее из-под стельки.

Туркмен прильнул к ней. Он легко читал по-немецки.

— Предлагаю пробираться к Праге, — сказал я, — это, во-первых, самый кратчайший путь на Родину, во-вторых, чехи — нам братья.

Товарищи одобрили маршрут.

— Не забудь только, Кузьма, — советует туркмен, — Чехословакия оккупирована давно, и там этих рыжих полно.

Ночью двинулись в поход. Под утро раздобыли немецкую гражданскую одежду. Знаем по опыту других, что немцы будут настойчиво искать в радиусе 70 километров.

Прошли сутки, вторые, третьи… Первые волнения позади. Какое же это счастье — свобода! Заметно осмелел и узбек. Как заблестели его глаза, когда он нашел немецкий тесак.

Идем на восток. Прага еще далеко, а хлеба у нас уже нет, съели и маргарин, а добывать еще не умеем: боимся показываться среди людей. Утоляя голод, учитель ел сырые грибы и отравился. Двое суток мы пролежали в лесу, спасая его. Он страшно мучился, кричал от боли. Немцы были совсем неподалеку, и мы с Арайлем делали все, чтобы заглушить крики учителя.

После этого случая мы больше стали заботиться о пище. Добывали картофель и овощи, удавалось раздобыть даже хлеб.

Теперь мы иногда двигались днем. Хотелось поскорее выбраться на чехословацкую землю.

Однажды на лесной просеке наткнулись на старика-лесника.

— Хальт! — крикнул тот, наставив на нас ружье.

Мы подняли руки. Лесник сразу догадался, кто мы.

— Отведу в комендатуру, а оттуда вас отправят в те же лагеря, откуда бежали.

— Отец, — взмолился я. — Нас будут там бить, неужели не жалко?

— Будут бить? А вы разве этого не заслужили?

— Ведите, — решительно сказал я гитлеровской ищейке.

Лесник повел обратно по той же просеке, по которой мы шли. Он все время ворчал под нос: «Шляются русские свиньи, все время бегут в эту грязную Россию».

Вот старик вышел вперед.

Я моргнул Арайлю и протяжно кашлянул. Узбек сразил гестаповца тесаком, и мы оттащили его под куст, подальше от тропы, прикрыли ветками.

Еще три раза натыкались мы на лесную охрану, но удачно уходили от беды. Помогало знание разговорного немецкого языка. Особенно хорошо говорил учитель-туркмен.

Упорно пробирались на восток и на 73-й день вышли к реке Влтава, километрах в пяти севернее Праги.

Два с половиной месяца нашего труда не пропали даром.

На мосту через Влтаву стоит немецкая стража, без пропуска не пройдешь. Найдя бревно, толкаем впереди себя и движемся за ним. Так мы перешли реку вброд.

Питание тоже наладилось. Чехи удивительно гостеприимный и добрый народ. Мы смело подходим к работающим на полях крестьянам, и они, узнав, кто мы, кормили досыта, советовали, как пробираться дальше.

Много раз слышали мы от чешских граждан о партизанах. Но где отряды, жители не знали. Они лишь показывали в сторону Карпат.