Какая-то дамочка подходила к ней по песку.

– Доброе утро!

Она кивнула только, не хотелось ни с кем общаться.

– Алина.
– Представилась та.

– Людмила.
– Пришлось ответить.

– Я из Ленинграда.
– Расстилала свой коврик в двух метрах, видимо, не найдя в ней соперницы.
– Мы с вами рядом живём. Откуда?

– Ямал.

– Это что, Сибирь?

– Это -- Север!

Она не хотела продолжать разговор с этой бесцеремонной дамочкой, нарушившей её безмятежное пространство, к тому же не знающей даже географию, и, сняв очки и отвернувшись, положила голову на руки.

Она любила своё имя, ей нравились её отбеленные прямые гладко зачёсанные с высокого лба волосы, обрезанные по прямой линии до плеч, была довольна своим матово-тёмным цветом лица, открытыми серыми глазами под чёрной ниточкой бровей, и губки у ней были полным бантиком. Лицо было, правда, суховатым, но не круглым, как у некоторых. Но она никогда не забудет тех слов, которые однажды услышала на втором курсе учёбы: "Ни титек, ни жопы! Ноги, как спички! Уродина! А какого парня отхватила! И что он в ней нашёл!". Она тогда защитила себя мыслью: "Я буду гордиться своим мужем всю жизнь!".

Вова перебрался жить к ним в трёхкомнатную, так как рядом с институтом. Учились на одном курсе. Отец умер давно, она только помнит, как плакала мама у гроба, да массу людей, толпившихся в квартире. Второго сына родила сразу после получения диплома. Водились все, и они с Вовой, и мама, и все соседки...

Она, конечно, округлилась потом, хотя живот свой не распустила, как многие в её годы. А вот ноги оставались до сих пор спички-спичками, поэтому она скрывала их всю жизнь как могла, и халатики носила только длинные, да и все прочие подолы были много ниже колен.

Соседка, видимо, поняла, что общения у них не получится, и догадалась оставить её одну, с её неприкрытыми ничем ногами.

Южная широта... Бескрайний песчаный пляж с редкими пальмами на берегу... Чистейшая синева морской воды... Без единого облачка небо... Тишина... Ласковое солнце... Мягкое махровое полотенце... Абсолютно всё со всех сторон окутывает негой... Хочется вот так вечно находиться в этом блаженстве... Здесь и накормят, и напоят, и повеселят, и усыпят... Да, есть такие места на нашей планете...

Но она знала, что есть и другая широта -- шестидесятая. До сих пор она помнит то чувство, в которое безрассудная молодость окунула её, тот шок, что испытала она, сделав первые шаги навстречу неизвестности, ту полную беспомощность перед стихией, когда она -- маленькая худенькая девица в светло-зелёном пальтишке, в коротеньких полусапожках, лёгких рукавичках, белой вязаной шапочке -- держась за огромную сумищу обеими руками, цеплялась за ручки своей поклажи, тогда как северный ветер пытался разорвать её одёжку в клочья, задирая подол на голову, оголяя коленки до талии, расстёгивая пуговицы. Ледяные иглы снега жгли лицо, пурга свистела, смеялась над её потугами, крутила в разные стороны, отрывала её руки от сумки, прикованной тяжестью к земле, чтобы отшвырнуть, отбросить в незримую чёрную дыру самонадеянную дамочку, посягнувшую без спроса ступить на это место.

Кто-то, сняв тяжёлую рукавицу, отряхнул её лицо от измороси, натянул на уши шапочку, крепко взял за руку.

– Мирон! Возьми сумку у барышни!
– Потянул её за собой.
– Не дрейф, маленькая. Справимся.

Она всё ещё ничего не видела, снежный затянувшийся вихрь слепил глаза, ветер пронизывал насквозь, ноги то проваливались в снег, то натыкались на колдобины. Из носа потекла вода, она чихнула. Мужчины дружно засмеялись.

– Будь здорова!

Она не могла даже "спасибо" сказать -- ледяной воздух заполонил её полностью. Шагали минут десять, ей это показалось вечностью. В кузов железной машины её подняли двое, как пушинку, двое других сверху подхватили. Закрыли дверцу. Здесь было теплее, она чуть-чуть оклемалась. Глаза считали -- двенадцать мужчин поглядывали на неё, она тринадцатая. Как-то ей это число не понравилось, и она повторила пересчёт. Оказалась всё-таки опять тринадцатая. Временами было слышно, как работал двигатель. Мотало из стороны в сторону. Все крепко держались за свои боковые сидения, и её держали, иначе она давно бы металась по кузову, как светло-зелёный мотылёк, не только от двери до кабины, но и вверх-вниз, давно бы расшибла свою непутёвую голову, пообрывала себе руки, ноги. Слышались разговоры -- уши стали привыкать к сумятице.

До этого она ехала около полутора суток на поезде. Потом был самолёт. Тогда слышались больше слова "вахтенный поезд", "вахтенная смена", "вахтовый метод", "вахтовая работа", "вахтовики". Сейчас новые слова доносились -- "полярники", "полярная ночь", "полярный маршрут". Тусклый плафон едва освещал компанию. Кто-то громко кричал в радиотелефон, чтобы встречали, кто-то анекдоты рассказывал, но все были весёлые, все, кроме неё. Ехали около часа. Водитель сигналил -- приехали, открыли двери, дружно попрыгали наружу. Не успела она собраться с мыслями, как очутилась среди сугробов. Ветер здесь не так буйствовал, хотя метель крутила.

– Болотин! Принимай свою подопечную!
– Кричал старший, тот, что встречал её ещё у поезда.

– Как добрались?
– Подошёл могучий дядька.

– Нормально!

– Ну-ка, где моя родственница? Господи, что же ты такая худенькая-то! Живая?

Она не была с ним знакома, это был дядя её мужа, который и прислал вызов для работы на севере. Вова уехал ещё осенью, а она вот, оставив двоих школьников на свою маму-педагога, собралась только к Новому году.

– Я твой дядя Женя, - смеялся он.- Ну, поехали искать твоего Вовку. Документы все с тобой?