Его размышления нарушил стук колёс. У въезда на мост Святого Антония остановилась карета. Из приоткрывшейся двери, украшенной гербом с тюльпаном, выглянул доктор Николас Питерс по прозвищу Тюльп.

Спокойное лицо, холодные глаза, холёные руки... Доктор очень богат и объезжает своих больных на карете. Ведь этому человеку известно почти всё о человеческом теле. Но что он знает о душе?

– Доброе утро, господин ван Рейн, - приветствовал художника Тульп.
– Чем любуетесь?

– Смотрю на воду, - ответил Рембрандт.

– Что же вы там увидели?
– поинтересовался доктор, подходя к нему.

– Великая вещь, вода, - сказал ван Рейн.
– Некоторые народы почитают её как божество. Мне бы хотелось написать воду, уходящую вдаль, и тяжёлый чёрный баркас, поблёскивающий в лунном свете...

– Баркас?
– удивился Тюльп, его брови поползли вверх.
– Помилуйте, господин ван Рейн! Достоин ли подобный сюжет кисти такого живописца как вы? Скоро в Голландию прибывает английская королева Генриетта-Мария со старшей дочерью. Брак со Стюартами весьма престижен для Оранской династии, и чтобы предстать в выгодном свете, королевскому двору нужно ввести мушкетеров в сопровождение, когда в столицу приедет англичанка.

Всё это так мало волновало Рембрандта, но благодаря протекции этого почтенного амстердамца, четырежды избиравшегося бургомистром, он принят в гильдию Святого Луки и теперь имеет патент на продажу своих картин.

Рембрандт кивнул, и доктор продолжил:

– После визита в Голландию Марии Медичи очень возрос престиж рот ополчения, - доверительно сказал он.
– Гильдия решила украсить картинами три стены Большого зала для мушкетерских собраний. Люди капрала Бикера наняли фон Зандрарта, офицеры синдики Стрелковой гильдии Говарда Флинка, а вот Хассельбургу я хочу рекомендовать вас, мой дорогой друг. Вот вам достойный сюжет! Они теперь готовятся к большому приёму в честь Марии-Генриетты английской и собираются заказать групповой портрет роты для помещения в Синдике. Это неплохой заработок. А престиж! Что скажете, господин ван Рейн? Хассельбург вскоре едет на переговоры в Ультрехт, а вот по возвращении...

...Да-да... Капитану Хассельбургу предстояло отправиться в Ультрехт. Но ему помешали. Произошло то, что потом назовут "несчастным случаем". Незадолго до визита английской принцессы во время стрельб и произошел тот самый "случай". Пуля, выпущенная из мушкета юным Горацием Айкеном, одним из воспитанников богадельни сержанта Кемпа, угодила аккурат в правый глаз Пирса Хассельбурга. Капитану снесло полголовы. Ужасно. Море крови.

Кровь... Киноварь? Нет, пожалуй, охра, усиленная красным лаком...

Хассельбург был устранён! Охрана королевских особ во время визита, а, значит, доходы и привилегии, достались Баннингу Коку.

Он помнил его глаза - тёмные, мутные, злые... Древесный уголь или жжёная кость...

2.

Чем нужно писать, чтобы все поняли?! Расплавленным железом? Кровью?

Но он сделает так, что поймут - лицо убийцы напишет в полумраке, покрытым umbra mortis - тенью смерти. Так он изобразил лицо Малыша Ариса, повешенного за грабежи и убийства. Инспектор Амстердамской Медицинской коллегии едва успел снять труп с виселицы, чтобы упредить кражу костей и крови осуждённого, которым легенда приписывала целебную силу. Труп спешно передали в хирургическую гильдию для публичной аутопсии. За этим занятием Рембрандт и запечатлел доктора Тюльпа и семерых амстердамских хирургов. Memento mori - вот о чём он хотел сказать этой картиной. Посеревшее лицо трупа напоминает зрителям о смерти. Передний план картины затенён, и чем дальше в глубину, влево и вправо, тем слабее освещение и мягче соотношение светлого и тёмного.

Он и теперь напишет так, как считает нужным, и ему безразлично, что скажут на это простые кловениры, помешанные на лошадях и кеглях!

Нет, он абсолютно спокоен, если не обращать внимания на тупую боль в висках и на предательски дрожащие руки.

Он не устал, просто слишком взволнован.

Рембрандт положил мастихин и палитру на стол. Взял мальшток в левую руку и опустил на него правую. Кожаный шарик упёрся в левое плечо капитана Кока. Рембрандт осторожно коснулся кистью его лица.

Рисовать бравых солдат? Льстить? Нет, слишком просто, скучно и утомительно. Лесть и похвала - законное оружие художника, но не для него. И не в этом случае.

Ну, может быть, чуть-чуть кобальта на ленты, чтобы выглядели серебристыми. Щёголи и позёры! Он бросит обвинение прямо в их самодовольные лица.

Обвинение? Да, чёрт возьми! Двоежёнцы, торговцы паршивым оружием и детьми! Вон тот, с алебардой в руке, сержант Ромбаут Кемп, он владелец приюта для сирот, где готовят товар на продажу в "весёлые дома" и наёмных убийц.

Нет, работать в таком состоянии невозможно! Он бросил мальшток на палитру...

Когда ван Рейн перестал греметь кистями, из-за закрытых дверей послышались шаги.

Входя в мастерскую, рэбе Менаше бен Исраэль опрокинул табуретку, уставленную фарфоровыми банками для красок.

– Недаром пасторы-кальвинисты запрещали допускать иудеев в город, - шутливо возмутился он собственной неловкостью.

– Амстердам не Венеция, - в тон ему ответил Рембрандт.
– И, если горожанин славен достойной репутацией, он с радостью будет принят в любом доме.