В состязании между писателем-популяризатором (или экстраполятором, как любит называть себя Кларк) и научно-техническим прогрессом исход предрешен заранее: рано или поздно прогресс осуществит любое, даже самое смелое, предвидение, а любая популяризаторская книга рано или поздно устареет (и в наши дни чаще всего это происходит, увы, даже слишком быстро).

И потому призы в этом состязании присуждаются задолго до финального свистка. Так, в 1962 году Кларк стал десятым по счету лауреатом Международной премии Калинги, учрежденной ЮНЕСКО для поощрения деятельности выдающихся популяризаторов науки. Ему присуждались Аэрокосмическая литературная премия 1965 года и премия Вестингауза 1969 года; он удостоен Международной фантастической премии, присуждаемой не только за фантастику, но и за научнопопулярные книги, интересные для любителей НФ; в 1982 году в Голландии ему была вручена премия Маркони… И я сомневаюсь, что этот список полон. Но он дает представление о значении (и косвенно — о масштабах) того литературного явления, которое представляет собою Кларк-популяризатор. Пожалуй, сравниться с ним в этом отношении могли бы в прошлом лишь Жюль Берн и Герберт Уэллс, а ныне — его друг, коллега и соперник Айзек Азимов.

Кларк не только пишет о технике. Он и живет в насквозь технизированном окружении. Причем техника должна быть новейшей. Если катер — то на воздушной подушке, если пишущая машинка — то «вордпроцессор», едва ли не столь же отдаленный потомок «ундервудов» и «ремингтонов», как, скажем, «шаттл» — аппарата братьев Райт. В пинг-понг Кларк играет с роботом, смотрит телепрограммы при помощи собственной — и пока единственной, по слухам, на Шри-Ланке — антенны для приема передач, идущих через спутники связи. Акваланги у него новейших конструкций. Микроскоп, восьмидюймовый телескопрефлектор «селектрон»… Довольно! Не заполнять же перечислением целую страницу, но — ручаюсь! первый частный космический корабль появится не где-нибудь, а у Кларка в Коломбо.

И это отнюдь не «технарский» снобизм, все это приносит реальную пользу, работает, увеличивая возможности хозяина. Но одновременно это еще и материальное выражение символа веры Артура Кларка.

В предисловии к русскому изданию романа Артура Кларка «Свидание с Рамой» академик Л. М. Бреховских писал: «Я прочитал „Свидание с Рамой“ с таким же увлечением, как в свое время „Таинственный остров“ Жюля Верна. И в самом деле, космический корабль Рама — это остров, полный тайн, многие из которых так и остались неразгаданными». Не знаю, так ли уж справедливо уподобить Раму острову Линкольна, но вот чутью академика впору позавидовать: не зря, совсем не зря поставил он эти два романа рядом! Только связь между ними не поверхностная, а весьма глубинная, генетическая. Впрочем, относится это не только к «Свиданию с Рамой», а почти ко всему творчеству английского фантаста. Ибо сам он, Кларк, некоторым образом доводится отдаленным потомком жюльверновскому Сайресу Смиту, вернее сайресам смитам — тому легиону инженеров, что в прошлом веке вышли на свой триумфальный марш по градам и весям Европы и Америки.

Кто может сейчас сказать, с чего начался этот парад? С пышущей ли дымом стефенсоновской «Ракеты»? Ах, как это здорово, как «веселится и ликует весь народ», как лихо «мчится поезд в чистом поле»!.. С отважного ли «Сириуса», который высадил на нью-йоркский причал девяносто восемь насквозь прокопченных, но исполненных сопричастности к истории пассажиров? Или с дробного стука аппарата Сэмюэла Морзе? Или… Да важно ли это? Главное в ином: стройными колоннами шли они, эти инженеры с закопченными лицами, с мозолистыми руками, шли в прожженных кислотами сюртуках… Шли осчастливливать человечество.

А человечество истово надеялось, что вот еще немного — и круто замешенное на электричестве и паре пышно взойдет оно, всеобщее счастье, и хватит его на всех, и наступит на Земле мир, а в человеках благоволение.

Правда, тогда уже многие понимали, что не все так просто. И тот же Жюль Берн устами инженера (инженера, заметьте!) Робура утверждал: «Успехи науки не должны обгонять совершенствования нравов». И Блок, обращаясь к пилоту, одному из тех, завороживших мир победой над воздухом, не без горечи вопрошал:

И это не говоря уже об Уэллсе…

Но большинство верило и надеялось. Верило и в нашем уже веке, лишь добавив к прежним апостолам новых. Помните, у Хаксли, в его «Прекрасном новом мире»? «Господи Форде!» — восклицает его фордейшество Главноуправитель Мустафа Монд…

Пожалуй, первое по-настоящему серьзное отрезвление принесла лишь Хиросима. Прекрасный американский фантаст Рэй Брэдбери (Кларк сказал бы: «Мой друг Брэдбери») писал об этом: «Появление бомбы было как голос свыше, сказавший нам: „Подумайте, подсчитайте все хорошенько и найдите способ жить в мире и согласии друг с другом“. Этот голос мы все теперь ясно слышим». Правда, докончил этот процесс только экологический кризис. Но уже в шестидесятые годы многие гуманитарии из самых лучших, самых благородных побуждений, естественно, начали весьма небезуспешно превращать портрет Великого Инженера в образ врага. Никуда не денешься, человеческие умонастроения от века подчинялись закону маятника.

Из всякого правила, однако, существуют исключения. Именно к их числу и принадлежит Артур Кларк. Он из тех сайрессмитовской закваски инженеров, хотя и не закрывает глаза на двойственный лик научно-технического прогресса. Просто он отчетливо понимает, что клин вышибают клином, отравление можно лечить и ядом, а единственным средством победить все негативные явления, сопутствующие прогрессу, является сам же прогресс. «Я думаю, любой человек, достаточно осведомленный в достижениях современной науки и технологии, верит в их грядущее бурное развитие. Относится это и ко мне, — говорил Кларк на встрече с ленинградскими фантастами. — Однако я не наивный оптимист — сейчас есть и наивные оптимисты, и наивные пессимисты, — я пытаюсь быть реалистом, хотя прекрасно понимаю, в какое время мы живем».

Убежденность в том, что путь технологического развития — единственно возможный для нашей человеческой цивилизации, вера в беспредельность перспектив, открывающихся на этом пути, и являют собою в творчестве Артура Кларка ту «неотразимую силу», о которой я говорил вначале.

Ну, а что же в таком случае представляет собой «несокрушимая преграда»? Попробуем разобраться и в этом.

Едва ли не каждый из нас, особенно в юности, задается вечным вопросом о смысле жизни. Вопрос это «проклятый» — в том отношении, что однозначного ответа на него нет и быть не может. Каждый решает его только для себя самого. Но как же быть не с отдельным человеком, а с человечеством? В чем смысл его существования?