– Я напросился на встречу, чтобы вернуть её вам, – поскорей сказал я, пока не прозвучало что-нибудь такое, после чего разговор уже бывает невозможен. – Мне она жгла руки.

Мой герой молчал, будто взвешивая мои слова на особых весах, а потом заметил:

– Я вас узнал. Мы с вами ехали вместе в Москву. Хотите вина? Или вы ещё на работе?

Подошёл официант, мы сделали заказ, а потом я услышал слова, которые поставили меня в тупик:

– Если вы пришли только за этим, то зря потратили время. Мне она не нужна.

– У вас есть такая же?

– Нет.

– Но это ваша книга?

– Да, моя.

Мне казалось, он обрадуется, будет благодарить, и мы подружимся. Но мой герой, похоже, не собирался со мной дружить.

– Тогда… Если вам она не нужна… Я могу забрать её?

Он пожал плечами:

– Если хотите.

Вино уже начало действовать и я, осмелев, задал вопрос, который давно созрел, но выпрыгнул только сейчас:

– И я могу распоряжаться ей по своему усмотрению?

Он улыбнулся и сделал жест руками, будто я спрашивал его о том, к чему он не имеет отношения.

– И даже могу издать её?

Помолчав уже без улыбки, мой герой спросил:

– А зачем вам это?

– Ну… Это ведь готовая книга.

Мой собеседник посмотрел куда-то сквозь меня. Максим Горький, кажется, весь обратился в слух.

– Я не думал об этом. Но… если вы измените имена… название города, – сказал он таким голосом, будто сам удивляется тому, что говорит. – Впрочем… имя главной героини можно оставить.

Вернулся из своего мысленного далёка и уже более твёрдым голосом добавил:

– Если вас устроит…

– Устроит, – торопливо согласился я. – Если у меня что-то получится, я сделаю всё, как вы просите.

Мы посидели ещё с полчаса. Рассказали друг другу, чем живёт журналистский мир столицы и провинции, обменялись визитками и распрощались.

От этой встречи у меня осталось лёгкое разочарование. Казалось, мы поговорим о том, что было написано в книге, хотелось услышать мнение взрослого человека, почему люди любят друг друга, но когда начинают жить вместе, то живут иногда так, будто и нет никакой любви.

Но мой герой не был расположен откровенничать, и единственное, что мне удалось вытащить из него, так это признание, что свою рукопись он сознательно оставил в купе. Зачем? Он же сказал, она ему не нужна. Я не мог этого понять.

На следующее утро я уехал обратно в Москву. Я рассчитывал, что сразу же по приезде займусь книгой, но в круговерти редакционных дел найти время для неё оказалось не так-то просто. Только через год у меня получилось взяться за работу.

Условие моего героя я выполнил не до конца, оставив без изменения название города и несколько имён. Мне показалось, так я смогу сохранить ощущение подлинности этой истории.

Вот эта книга.

Мне бы давно следовало прикрепить на видном месте твой портрет. Так много ты для меня значила и так много определила в моей судьбе. И я бы это сделал. Но, к сожалению, у меня не осталось ни одной твоей фотографии.

Иногда я думаю, что журналистом тоже стал во многом благодаря тебе. Моя журналистика, по сути, началась с того самого первого дневника, в который я записывал всё, что так или иначе касалось наших отношений. Я пытался выразить свои чувства, надежды, желания, боль. Просто успокоиться. Получалось? Не знаю. Сейчас этого уже не поймёшь.

Потом были другие дневники…

Этих личных дневников у меня накопилось около тридцати общих тетрадей. Но среди них нет того первого дневника, с которого всё и началось.

Он был посвящён только тебе.

Это был блокнот в коричневой обложке из кожзама. И вёл я его необычным способом. Поздно вечером, когда родители ложились спать, я коротко записывал на листочке – как мы встретились, где и как посмотрели друг на друга, о чём говорили… Переводил буквы в цифры и эти цифры уже заносил в блокнот. Шифровал. Не хотелось, чтобы родители узнали мою тайну.

Этот зашифрованный дневник просуществовал до того печально-памятного дня, когда осенью в восьмом классе мы с тобой встретились последний раз. Это произошло после осенних каникул. Помнишь?