Офис находился в трехэтажном бетонном здании, известном под названием «Бухарест», потому что стоял на аллее, отходящей от Бухарестской улицы. Кабинет Коберна, довольно-таки большой по американским меркам, располагался на втором этаже. Пол в кабинете был паркетным, письменный стол сделан из великолепного дерева, на стене висел портрет шаха. Коберн сидел спиной к окну. Через стеклянную дверь видна большая комната, где размещался персонал со своими пишущими машинками и телефонными аппаратами. На двери висел тяжелый занавес, но Коберн никогда не сдвигал его.

Было довольно прохладно. В Тегеране в это время всегда бывает холодно, а тут еще тысячи горожан бастовали, городские теплоцентрали работали с перебоями, в отдельные дни тепло не подавалось часами.

Коберн – высокий, широкоплечий мужчина, ростом 175 сантиметров и весом 90 килограммов. Рыжеватые волосы его коротко подстрижены и тщательно расчесаны на пробор. Хотя ему стукнуло всего тридцать два, выглядел он на все сорок. Если же приглядеться повнимательнее, можно увидеть его всегда улыбающееся, по-юношески привлекательное открытое лицо. Но у него был вид рано возмужавшего человека, который рос слишком быстро.

Всю жизнь ему приходилось взваливать на свои плечи нелегкую ношу: сызмальства он помогал отцу в цветочном магазине, в двадцать лет служил во Вьетнаме вертолетчиком, рано женился и рано стал отцом. И вот сейчас он – начальник отдела подготовки кадров, отвечающий за безопасность 131 американского служащего и 220 членов их семей в городе, где на улицах буйствовали фанатичные толпы иранцев.

В этот день, впрочем, как и во все другие, он пытался дозвониться в тегеранские районы, уточняя, где бесчинства шли полным ходом, а где они еще не начинались, но могли вот-вот вспыхнуть.

Хотя бы раз в день он обязательно звонил в посольство США. Там была сформирована информационная группа с круглосуточным дежурством. Американские граждане звонили туда из разных районов города и докладывали обстановку, где проходят мирные демонстрации, а где бушуют погромы, а дежурные из группы информировали, каких мест следует избегать. Что же касается прогнозов насчет возможного развития событий, то Коберн считал, что посольство мало чем могло помочь. На еженедельных брифингах, где он неизменно присутствовал, всегда твердили, что американцы должны тихонько сидеть по домам, по возможности никуда не выходить и любой ценой держаться подальше от толпы. Утверждалось, однако, что шах контролирует обстановку и американцам уезжать из страны пока не следует. Коберн понимал, в чем тут дело: если посольство США заявит, что положение шаха шаткое, его режим и впрямь падет. Поэтому дипломаты высказывались осторожно и не допускали никакой утечки информации.

Разуверившись в возможностях посольства, американские бизнесмены в Тегеране создали собственную осведомительскую сеть. Самой крупной американской компанией в городе была корпорация «Белл хеликоптер», которую возглавлял отставной генерал-майор Роберт Н. Маккиннон. Он наладил первоклассную разведывательную службу и охотно делился с соотечественниками всем, что узнавал. Коберн хорошо знал также некоторых офицеров разведки из военных миссий США и запросто захаживал к ним. В тот день в городе было относительно спокойно: крупных демонстраций не предвиделось. Последняя вспышка серьезных волнений случилась три дня назад, 2 декабря, в первый день всеобщей забастовки, когда, как сообщалось, в уличных баталиях были убиты сотни горожан. Коберн считал, что затишье могло длиться всего до 10 декабря, когда начинался мусульманский праздник Ашуры.

Он с беспокойством ждал этого дня. Мусульманский зимний праздник Ашуры совсем не походил на христианское Рождество. Этот день поста и траура по умершему Хасану, внуку пророка, проводился под знаком всеобщего покаяния. Он отмечался многочисленными уличными процессиями, во время которых наиболее рьяные фанатики истязали сами себя бичами. В такой атмосфере всеобщей истерии ярость и насилие могли, скорее всего, выплеснуться через край и обратиться против «неверных».

Коберн боялся, как бы в этом году насилие не обратилось против американцев. О том, что антиамериканские настроения в стране стремительно нарастают, свидетельствовал целый ряд зловещих признаков. Так, например, под дверь его кабинета подсунули листок с угрозой: «Если тебе дорога твоя жизнь и собственность, убирайся вон из Ирана!». Подобные «послания» получали и многие его знакомые. На стене дома, где он жил, краской из распылителя кто-то написал: «Здесь живут американцы». Демонстранты раскачивали автобус, на котором ехали в тегеранскую школу дети американцев, пытаясь его перевернуть. Некоторых служащих ЭДС уличные толпы окружали и грубо орали на них, а автомашины американцев разбивали и уродовали.

В один злосчастный день иранские чиновники из Министерства здравоохранения и социального страхования (между прочим, крупнейшего клиента ЭДС) в фанатичном возбуждении вдребезги разбили стекла в окнах корпорации ЭДС и сожгли портреты шаха. Служащие корпорации забаррикадировались в это время внутри здания, пережидая, пока толпа уберется прочь.

Наиболее зловещим своеобразным предостережением надвигающейся беды стало резко изменившееся отношение к Коберну со стороны семьи его домовладельца.

Как и большинство американцев, проживавших в Тегеране, Коберн арендовал половину двухквартирного дома. Он вместе с женой и детьми жил наверху, а домовладелец с семьей занимал первый этаж. Когда Коберн въехал сюда в марте, хозяин дома взял его семью под свое крыло. Семьи подружились. Коберн и хозяин дома любили обсуждать вопросы религии: домовладелец помогал ему переводить на английский язык Коран, а его дочь читала отцу главы из Библии, принадлежавшей Коберну. Вместе они выезжали за город по уик-эндам. Скотт, семилетний сынишка Коберна, играл в футбол с сыновьями хозяина. Однажды на уик-энде Кобернам довелось побывать на мусульманской свадьбе. Зрелище было бесподобное. Мужчины и женщины весь день находились раздельно, поэтому Коберн с сыном общались в мужском обществе, а его жена Лиз с тремя дочерьми присоединилась к женщинам. Коберну так и не удалось взглянуть на невесту.