Брата Андрей завидел издали и сразу узнал в толпе. Петя работал сейчас в конторе частного предпринимателя-инженера и хорошо зарабатывал. Но одет он был все же неказисто, в старое незачиненное и невычищенное пальто с плешивым бархатным воротником. Бледное, острое лицо его пестрили неровные пятна пучками отросших и давно не бритых волос. Он быстро шел, щуря глаза и, должно быть, неумеренно задумавшись. Возможно, что он не заметил бы Андрея, если бы тот не окликнул его.

– Здравствуй, дружище, - машинально улыбаясь бледными, почти голубыми губами, сказал Петя, между тем как глаза его все еще были серьезны и затуманены мыслью.

Андрей ничего не ответил. Совершенно непоборимая, после длительно оборванных отношений, неловкость мешала ему говорить с этим до-нельзя истощенным чуть ли не подростком, в котором и за которым таилось то близкое, родное, давно-давно знакомое, что называется братом. И нужно было, чтобы случилось что-нибудь нарушающее эту неловкость, - иначе все может оборваться и, как случалось до сих пор, обратить братьев во врагов.

Петя не заметил возникшего молчания, - быть может, потому, что задумчивость его рассеивалась постепенно, не сразу. Взяв Андрея под руку, он повел его по тротуару.

– Прости, Андрюша, - говорил он, ласково сжимая его локоть, - я немного задержался. Простынь чистых не было.

Он назвал брата по-домашнему - Андрюшей и заговорил о каких-то простынях, обыкновенных, будничных, - и это, создавая нечто в роде интимности, сразу сорвало всякую неловкость.

– Ерунда!
– воскликнул Андрей.
– Во-первых, ждать мне приш 1000 лось недолго, а во-вторых...

Он огляделся по сторонам, не зная, чем кончить, и сказал:

– Посмотри-ка, хорошо как.

Братья шли Лубянским проездом, и здесь было действительно чудесно. Звонкие выкрики продавцов, предлагавших мыло, иголки для примусов, какие-то брошюры, смешивались с трепетными звонками трамваев, с хорканьем грузного рыжего автобуса, тяжело уходившего к Ильинским воротам. Шум этот, теснота и давка, грязный оборванец с бутылкой и пухлым мохнатым человечком, посаженным в нее, мальчишки, заливающиеся визгом и писком резиновых чертиков, - все это немного напоминало вербу, никогда не виданный братьями предпасхальный базар, о котором они читали и мечтали в детстве... И Андрея будто прорвало:

– Верба?
– полувопросительно произнес он, после недавней неловкости особенно напряженно и благодарно предчувствуя, что Петя, как бывало это когда-то между ними, поймет его с одного слова - поймет все, что этим словом хочет сказать Андрей.

И Петя, действительно, понял.

– Да-а, - протянул он нараспев, косо поднимая свои растрепанные черные брови и тускнея лицом, - верба...
– и без всякой видимой связи, тоже уверенный, что Андрей поймет его, прибавил, вступая в пленительную игру недомолвками и угадываниями: - Какие мы тогда глупые были, правда? Не то, что теперь.

Было вполне ясно, о чем он говорит. В обычное время - еще вчера - Андрей не замедлил бы придраться к этой фразе и сказать что-нибудь в роде того, что он "конечно, стал умней и не будет рассуждать о каких-то дурацких детских временах". Но сейчас это сделалось уже невозможным. Уклоняясь от ответа, Андрей спросил:

– Ну, а поезд когда приходит?

– В пять сорок, - ответил Петя, - я узнавал.

И Андрей, не вспомнив даже, как пытался он убедить себя, что постарается избежать встречи с отцом, сказал:

– На вокзал, значит, итти рано... Что же мы станем делать?

– Да все равно... Давай походим здесь, поговорим.

Они повернули обратно и несколько раз прошли вдоль Китайской стены, легко и умиротворенно разговаривая, не пугаясь пауз. Наивное, влажно-синеющее небо с редкими завитками облаков, волокнистых, едва заметных, томило своей близостью. От разноцветных груд дешевого мыла, не обернутого в бумагу, а просто вываленного на подстилку из мешка, вздымался крепкий искусственный запах и казался нужным, обязательным для этого городского весеннего дня. И такими же необходимыми были пестрые папиросные лотки, дощатые щиты букинистов, уставленные книгами, пахучие ремни на плечах китайцев-разносчиков. Своею понятностью, обыкновенностью они как бы подтверждали неожиданно зарождающуюся между братьями близость, в которую им самим было трудно поверить.

Потом шли по Мясницкой к вокзалам. Серые, оливковые и черные, одинаково блестящие, одинаково по-весеннему открытые машины вперебой пролетали мимо, шипя по асфальту шинами... Времени оставалось еще больше часа, братья провели его в пивной с розовым потолком и стенами, расписанными горами, ущельями, замками. И даже эта безобразная роспись была приятна, и легко пилось из тяжелых кружек холодное, горьковатое пиво.

Глава третья

Когда братья вышли на платформу, там было уже много встречающих, и собрались даже носильщики.