Однообразный быт пионеров в лагере под Евпаторией был бы почти испорчен, если бы однажды среди мальчишек не прошёл слух о том, что неподалёку находится взорванный не так давно склад со снарядами, и там можно разжиться трубочками артиллерийского пороха, которые разметало по близлежащей округе.

Дважды в день, после завтрака и полдника, пионеров строем вели купаться на море, так что единственно возможным временем совершить вылазку к складам, был вовсе бесполезный, никому не нужный, лишний «тихий» час послеобеденного сна, годный лишь на проказы и неуставные, вне распорядка работы лагеря, затеи. Мы жили в палатках, и были избавлены от особого надзора со стороны взрослых, по причине упования на нашу пионерскую совесть. Но, прикрыв для виду глаза во время поверки, дабы усыпить бдительность вожатых, мы выбирались наружу через лаз у земли и пользовались свободой по своему усмотрению. А уж во время ужина мы могли вдоволь налюбоваться своими трофеями и похвастать ими друг перед другом. Длинные палочки пороха отыскать было нелегко, а вот мелких было, хоть отбавляй, и по вечерам мы подбрасывали их втихаря в отрядный костёр, отчего тот стрекотал неясными, издалека автоматными очередями, сопровождая тихую речь вожатого, который рассказывал о четырёх днях в январе 1942-го, о Евпаторийском десанте 2 , о том, единственном из семисот сорока выжившем бойце 3 и о матросе 4 , который проплыл 17 миль в холодном штормовом море, чтобы сообщить командованию о гибели не сдавшегося врагам тральщика 5 .

Поднимаясь высоко в небо, золотые искры пионерского костра таяли там беззвучно и бесследно, но услышанное осталось в сердце любого из нас рубцом от ожога, благодарной навек памятью.

Мокрые пряди дождя нависли седыми бровями на серые глаза дня, навевая дремоту и втягивая в безвольные раздумья о былом, суетность сожалений о котором не лишает их остроты, но позволяет оставаться собой.

Сквозь сито дождя тихо проливался осенний день. Чрезвычайно, более, чем очень грустный некто, пытался удержать его в своих дрожащих руках, но тот, совершенно мокрый, выскальзывал и падал в мутную, илистую глубину луж, широко расплёскивая по сторонам сырую чёрную грязь.

Именно таким, под цвет настроения и непогоды, вылетел из своего гнезда ворон. Ему нельзя было оставаться в сухом тепле родного дома. По своей воле или принуждённый случаем, но, приотворивши однажды дверь опочивальни солнца, дабы разбудить в нём утро, он делал это постоянно, не пропустив ни единого рассвета, и по всему выходило, что ворон состоит у него на службе.

Бывало так, что солнце, находясь в полном к миру в благорасположении, улыбалось навстречу ворону из-под белоснежного шёлка облака. Такое случалось обыкновенно поздней весной или в пору относительно коротких летних ночей, когда солнце не успевало ещё разоспаться. Но после, когда светило привыкало лениться и нежится в своих перинах подольше, воззвать к его совести становилось куда как труднее.

– Ты погляди только, во что превратилась твоя постель! – Негодовал ворон.– Ведь серое всё, немытое, да и ты… Давно ли ты гляделось на себя в зеркало!?

– Подумаешь… А что такого? – Кривилось солнце. – Перед кем мне красоваться. Да и – какое ни есть, мне любому везде будут рады.

Ворон возмущался, тянул упирающееся солнце к чаше радуги, но оно кисло, куксилось пока, наконец, заткнув большие уши свалявшейся ватой туч, вовсе не закутывалось в одеяло с головой.

И тут же, к воде, что лилась с неба, неповоротливый со сна ветер прибавлял ещё. Задевая крону леса, он стряхивал капли с мнимых её пригорков, нисколько не желая того, отчего крошки влаги скоро собирались в ручьи и малые реки, которые, дай им только волю, зальют слезами весь свет. А тот прятался, отыскав уголок посуше,и, поджав под себя ноги, дремал в унисон с солнцем.

И лишь отлетавшие своё бабочки, будто парили, распростёртые на поверхности луж, заполнивших впалые щёки земли. Некогда яркие и весёлые, теперь они был похожи на унылых в своей отстранённости ястребов, зорко дремавших высоко в поднебесье. Дождь, как злой и дрянной мальчишка, швырялся в них мелкими камнями, в надежде стереть с их лиц следы довольства пролетевшей мимо жизнью или сожаление об ней, как отражение мрачности неба, с выражением всегдашней осенней грусти на лице.

Продираясь сквозь промокшие насквозь занавеси небес, ворон спешил. Ему непременно надо было разбудить солнце, чтобы прекратить, в конце-то концов, этот неистовый разгул дождя, ибо, как не думай про неминучесть осени, к ней никогда не будешь готов.

– Тебе идёт осень!

– А я ей?..

– Всё шутишь, а сам опять позабыл выключить свет в кухне.

– Ты прямо, как моя мать.

– Что, я так плохо выгляжу?

– Нет, она всё время напоминала мне про свет, а я оставлял его нарочно. Не люблю темноту. Осенью слишком мрачно за окном, хочется хотя немного отодвинуть от себя подальше эту сумеречную хмарь.

Долгие, будто резиновые капли дождя, что стекали с крыши, пытались дотянуться до земли, но это никак не удавалось им. Нередко они рвались на половине дороги, а ещё чаще, – в самом начале пути. Ветер старался не мешать, ибо и сам часто тщился совершить нечто, о чём прочим и не помечтать, но будучи явлением почти что вечным, недосягаемым для многих, не смущался ни очевидных всем неуспехов, ни невидимых никому крушений надежд. Кому знать про них, коли не ему? У всех свои тайны и недомолвки.

На всю детвору нашего городка была всего одна школа, в которой учились дети военных, ребята, проживающие в колонии инвалидов, под сводами тесных келий монашеского скита, в северном посёлке и на восточной окраине. Мальчиков и девочек было почти что поровну. Я совру, если скажу, что между нами не было особых различий. Даже школьная форма к Рождественскому сочельнику теряла свои формы не у всех одинаково. Впрочем, мы редко ссорились. Одни не жалели для товарищей привезённых из Германии игрушек, а другие, в свой черёд, делились яблоками на большой перемене: