Шрифт:
– Я все понимаю, Вася, не хуже твоего понимаю. Но время у нас еще есть, и ты что-нибудь придумаешь. Ведь придумаешь?
Василий Павлович покачал головой.
– Никогда такого не было, чтобы кукла вот так уж совсем не получалась. Словно заколдованная! И, самое главное, в голове туман. Не вижу ее!
– Ты просто нервничаешь.
– Да я спокоен! Как дохлая лошадь!
– Я и говорю: ты весь на нервах.
– Да, я нервничаю. И есть от чего.
– А ты успокойся. Нервами делу не поможешь.
– Легко тебе говорить...
– Нет, нелегко. Нелегко.
– Хорошо, прости. Просто времени остается все меньше...
– Вася, не паникуй. Ты обязательно что-нибудь придумаешь.
– Не знаю! Ничего не выходит! Пытаюсь сделать злодея, а вместо этого какой-то клоун получается. Но так же не должно быть! Чтобы при виде злодея все начинали хохотать. А я понятия не имею, каким он должен быть, этот Злозвон. Без понятия! Ни бум-бум! Расплывчатое пятно перед глазами. Туманный образ! Какое-то предощущение имеется, но конкретно и ясно – нет, не вижу. И увижу ли... Я, знаешь ли, начал сомневаться.
– Все образуется, Вася. Вот увидишь! Ты все придумаешь и сделаешь в лучшем виде. Или ты больше не Волшебник? Я, например, в тебе уверена.
– Ах, Раечка, золото мое! – растроганно вскричал Василий Павлович. – Ты настоящая женщина. И утешишь, и поддержишь, и силу дашь... Что бы я без тебя делал?
Театр живых кукол «Берендейка» открылся совсем недавно. Верней, еще не открылся, но уже давно готовился к этому событию. Театр был создан совсем недавно, в старинном здании, ремонт и реставрацию в котором закончили в самом конце осени. Потом набрали труппу и приступили к репетициям спектакля, придуманного Василием Павловичем. И все дни напролет, не покладая рук и частенько засиживаясь до глубокого вечера, работали над подготовкой представления – делали кукол, шили костюмы, готовили декорации. И, конечно, репетировали, разучивали роли, оживляли кукол. А официальное открытие театра и приуроченная к нему премьера были назначены на первый день нового года.
Директором театра, а также основным кукольным мастером и главным придумщиком спектаклей и всего, всего, всего был, конечно, Василий Павлович. Раиса Петровна являлась его верной помощницей, а также была театральной художницей и оформителем, на ней висели все кукольные одеяния, декорации и костюмы актеров. Раньше у театра не было своего постоянного дома, они ставили спектакли и давали представления в других местах, где придется. Поэтому их в Берендейске прекрасно знали и любили, как дети, так и их родители. То есть, наработанный репертуар у театра имелся, и репутация была солидная, можно было и на этом багаже продолжать жить дальше вполне безбедно. Однако жизнь в новом театре было решено начать с премьеры. И это правильно, новое дело так и следует начинать. Только вот со спектаклем случилась заминка. Потому и вздыхал Василий Павлович, потому охал и бурчал недовольно.
Трамвай раскачивался и подпрыгивал на рельсах, неистово дребезжа, грохоча и бия стальными копытами по железным рейкам, точно сорвавшийся на галоп конь. У пассажиров возникло ощущение, что поездка их несколько подзатянулась, и что пора бы им уже прибыть куда следовало. И, будто в ответ на молчаливый запрос небольшого пассажирского сообщества, трамвайчик резко сбавил ход, выровнялся и, взвизгнув тормозами, остановился.
– Приехали, что ли? – спросил Василий Павлович, склонив в сомнении бороду к правому плечу. Обстановка за заиндевевшими окнами не просматривалась.
– Так точно, прибыли, – с готовностью подтвердил трамвай. – К месту назначения, как вы и желали. Не извольте беспокоиться.
– Вот, спасибо!
Тут впереди со стуком откинулась дверь водительской кабины, и появившаяся на ее пороге вагоновожатая дама глубоким грудным голосом возвестила:
– Все выходим! Пожалуйста! Дальше следуем в депо!
– Пойдем, Раиса Петровна, – сказал кукольник, подавая супруге руку. – Кажись, приехали.
Едва старики вышли из вагона, метель набросилась на них с удвоенной силой.
– Уууууу! – завывала она. – Закружу! Запорошу! Замету! Застужу!
Вокруг из-за снежной круговерти по-прежнему ничего нельзя было разобрать, но они хорошо знали направление, к тому же и идти от остановки до дома им всего-то было два шага, не более. Так что заблудиться в непогоде они не опасались. Они и пошли, вполне уверенно, поддерживая друг друга. Вдруг Василий Павлович остановился и, жмурясь и прикрываясь от ветра рукой, оглянулся на оставленную позади трамвайную остановку.
Трамвай, неслышимый из-за вьюги, был уже далеко, светился в конце улицы светящимся шаром, праздничным пузырем, а в стеклянном павильоне остановки, наполненном целым облаком роящихся в свете уличного фонаря снежинок, темнела одинокая фигурка их недавней попутчицы. Эта удручающая картина острой жалостью полоснула по сердцу Василию Павловичу.
– Ну-ка, подожди, – сказал он жене своей Раисе Петровне. – Стой здесь и никуда не уходи.
И, не слушая возражений, пошел назад к остановке. Никаких возражений и не было, Раиса Петровна отлично знала, что если ее Вася что-то задумал, возражать бесполезно. Пока не доведет дело до конца, не остановится.
Василий Павлович, вернувшись, остановился рядом с девушкой. Она сидела, съежившись, сжавшись в комок, как птичка воробышек, и дышала на сложенные вместе, озябшие, красные от холода ладони, пытаясь их отогреть таким малоэффективным и взывающим к состраданию способом. Но ничего более теплого, чем собственное дыхание в ее распоряжении не было.