Шрифт:
* * *
На вышке дуло, и, меняя скорость, То замирали, то неслись часы. Из сада к окнам стаскивали хворост Четыре световые полосы. Внизу смеялись. Лежа на диване, Он под пол вниз перебирался весь, Где праздник обгоняло одеванье. Был третий день их пребыванья здесь. Дверь врезалась в сугроб на поларшина Год и на воле явно иссякал. Рядок обледенелых порошинок Упал куском с дверного косяка, И обступила тьма. А ну как срежусь? Мелькнула мысль, но, зажимая рот, Ее сняла и опровергла свежесть К самим перилам кравшихся широт. В ту ночь еще ребенок годовалый За полною неопытностью чувств, Он содрогался. «В случае провала, Какой я новой шуткой отшучусь?» Закрыв глаза, он ночь как сок арбуза Впивал, и снег, вливаясь в душу, рдел. Роптала тьма, что год и ей в обузу. Все порывалось за его предел. Спустившись вниз, он разом стал в затылок Пыланью ламп, опилок, подолов, Лимонов, яблок, колпаков с бутылок И снежной пыли, ползшей из углов. Все были в сборе и гудящей бортью Бил в переборки радости прилив Смеялись, торт чорт знает чем испортив, И фыркали, салат пересолив. Рассказывать ли, как столпились, сели, Сидят, встают, — шумят, смеются, пьют. За Рубенсовской росписью веселья Мы влюбимся, и тут-то нам капут. Мы влюбимся, тогда конец работе, И дни пойдут по гулкой мостовой Скакать через колесные ободья И колотиться об земь головой. Висит и так на волоске поэма. Да и забыться я не вижу средств: Мы без суда осуждены и немы, А обнесенный будет вечно трезв. * * *
За что же пьют? За четырех хозяек, За их глаза, за встречи в мясоед, За то, чтобы поэтом стал прозаик И полубогом сделался поэт. В разгаре ужин. Вдруг, без перехода: «Нет! Тише! Рано! Встаньте! Ваши врут! Без двух!.. Без возражений!.. С Новым Годом!!» И гранных дюжин громовой салют. «О, мальчик мой, и ты, как все, забудешь, И, возмужавши, назовешь мечтой Те дни, когда еще ты верил в чудищ? О, помни их, без них любовь ничто! О, если б мне на память их оставить! Без них мы прах, без них равны нулю. Но я люблю, как ты, и я сама ведь Их нынешнею ночью утоплю. Я дуновеньем наготы свалю их. Всей женской подноготной растворю. И тени детства схлынут в поцелуях. Мы разойдемся по календарю. Шепчу? — Нет, нет. — С ликером, и покрепче. Шепчу не я, — вишневки чернота. Карениной, — так той дорожный сцепщик В бреду за чепчик что-то бормотал». * * *
Идут часы. Поставлены шарады. Сдвигают стулья. Как прибой, клубит Не то оркестра шум, не то оршада, Висячей лампой к скатерти прибит. И год не нов. Другой новей обещан. Весь вечер кто-то чистит апельсин. Весь вечер вьюга, не щадя затрещин, Врывается сквозь трещины тесин. Но юбки вьются, и поток ступеней, Сорвавшись вниз, отпрядывает вверх. Ядро кадрили в полном исступленьи Разбрызгивает весь свой фейерверк, И все стихает. Точно топот, рухнув За кухнею, попал в провал, в Мальстрем, В века… — Рассвет. Ни звука. Лампа тухнет И елка иглы осыпает в крем. * * *
Когда рубашка врезалась подпругой В углы локтей и без участья рук, Она зарыла на плече у друга Лица и плеч сведенных перепуг, То не был стыд, ни страсть, ни страх устоев, Но жажда тотчас и любой ценой Побыть с своею зябкой красотою, Как в зеркале, хотя бы миг одной. Когда ж потом трепещущую самку Раздел горячий ветер двух кистей, И сердца два качнулись ямка в ямку, И в перекрестный стук грудных костей Вмешалось два осатанелых вала И, задыхаясь, собственная грудь Ей голову едва не оторвала В стремленьи шеи любящим свернуть, И страсть устала гривою бросаться, И обожанья бурное русло Измученную всадницу матраца Уже по стрежню выпрямив несло, По-прежнему ее, как и вначале, Уже почти остывшую как труп, Движенья губ каких-то восхищали К стыду прегорько прикушенных губ. * * *
До лыж ли тут! Что сделалось с погодой? Несутся тучи мимо деревень, И штук пятнадцать солнечных заходов Отметили в окно за этот день. С утра на завтра с кровли, с можжевелин Льет в три ручья. Бурда бурдой! С утра Промозглый день теплом и ветром хмелен Точь в точь как сами лыжники вчера. По талой каше шлепают калошки. У поля все смешалось в голове. И облака, как крашеные ложки Крутясь, плывут в вареной синеве. На третий день, при всех, Спекторский бойко, Взглянув на Ольгу, говорит, что спектр Разложен новогоднею попойкой И оттого-то пляшет барометр. И так как шутка не совсем понятна И вкруг нее стихает болтовня, То, путаясь, он лезет на попятный И, покраснев, смолкает на два дня. * * *
Метель тех дней! Ночных запойных туч, Встав поутру, ничем не опохмелишь. И жалко сна, а состраданье — ключ К разгадке самых величавых зрелищ, Леса с полями строятся в каре И дышит даль нехолостою грудью, Как дышат дула полевых орудий, И сумерки, как маски батарей. Как горизонт чудовищно вынослив! Стоит средь поля, всюду видный всем. Стоим и мы, да валимся, а после Спасаемся под груду хризантем. Нет, я рехнусь! Он знает все, скотина. Так эти монологи лишний труд? Молчать, кричать? Дышать зимы картиной? Так уши, отморозив, снегом трут. Послушайте! Мне вас на пару слов. Я Ольгу полюбил. Мой долг — «Так что же? Мы не мещане, дача общий кров. Напрасно вы волнуетесь, Сережа». 3.
«Для бодрости ты б малость подхлестнул. Похоже, жаркий будет день, разведрясь». Чихает цинк, ручьи сочат весну, Шурфуя снег, бушует левый подрез. Струится грязь, ручьи на все лады, Хваля весну, разворковались в голос, И, выдирая полость из воды, Стучит, скача по камню, правый полоз. При въезде в переулок он на миг Припомнит утро въезда к генеральше. Приятно будет, показав язык Своей норе, проехать фертом дальше. Но что за притча! Пред его дверьми Слезает с санок дама с чемоданом. И эта дама — «Стой же, чорт возьми! Наташа, ты?.. Негаданно, нежданно!.. Вот радость! Здравствуй. Просто стыд и срам. Ну что б черкнуть? Как ехалось? Надолго? Оставь, пустое, взволоку и сам. Толкай смелей, она у нас заволгла. Да, резонанс ужасный. Это в сад. А хоть и спят? Ну, что ж, давай потише. Как не писать, писал дня три назад. Признаться и они не чаще пишут. Вот мы и дома. Ставь хоть на рояль. Чего ты смотришь?» — «Пыли, пыли, пыли! Разгром! Что где! На всех вещах вуаль. Скажи, тут верно год полов не мыли?» * * *
Когда он в сумерки открыл глаза, Не сразу он узнал свою берлогу. Она была светлей, чем бирюза По выкупе из долгого залога. Но где ж сестра? Куда она ушла? Откуда эта пара цинерарий? Тележный гул колеблет гладь стекла, И слышен каждый шаг на троттуаре. Горит закат. На переплетах книг, Как угли, тлеют переплеты окон. К нему несут по лестнице сенник, Внизу на кухне громыхнули блоком. Не спите днем. Пластается в длину Дыханье парового отопленья. Очнувшись, вы очутитесь в плену Гнетущей грусти и смертельной лени. Не сдобровать забывшемуся сном При жизни солнца, до его захода. Хоть этот день — хотя бы этим днем Был вешний день тринадцатого года. Не спите днем. Как временный трактат Скрепит ваш храп с минувшим мировую Но это перемирье прекратят! И дернуло ж вас днем на боковую. Вас упоил огонь кирпичных стен, Свалила пренебрегнутая прелесть В урочный час неоцененных сцен, Вы на огне своих ошибок грелись. Вам дико все. Призванье, год, число. Вы угорели. Вас качала жалость. Вы поняли, что время бы не шло, Когда б оно на нас не обижалось.