Шрифт:
С тех самых пор трое старших ребят воспитывались в моем доме на Мысу Код вместе с тремя моими родными сыновьями.
И трое сестриных сыновей не расставались со своими псами до самой смерти собак от старости.
Пока мы ожидали взлета, брат разродился анекдотом: Марк Твен рассказывал, как он слушал оперу в Италии. «Невозможно словами описать это звучание, — сказал Твен. — Ну, разве что, когда горел детский дом, было нечто похожее!»
Мы дружно посмеялись.
Брат поинтересовался, вежливости ради, как продвигается моя работа. Я думаю, он уважает мое занятие, но вникать в суть ему просто неинтересно.
Я сказал, что меня, как обычно, от работы тошнит. Беллетристка Рената Адлер дала определение писателя: «Человек, который терпеть не может писать». А мой собственный литературный агент так ответил на мои вечные жалобы по поводу невыносимости писанины: «Дорогой Курт, я ни разу в жизни не видел кузнеца, у которого был бы роман с собственной наковальней!»
Мы опять дружно смеялись. Но, я думаю, в полном смысле шутка до брата не дошла. Дело в том, что его собственная жизнь — это не прекращающийся медовый месяц с его наковальней.
Я закурил.
Бернард бросил курить. Он обязан протянуть как можно дольше — ему надо поставить на ноги двоих малышей.
Да, и пока брат влюбленно смотрит на облака, мой ум пришел в движение, разрабатывая сюжет романа, который вы сможете прочитать в этой книге. Роман — о заброшенных городах и духовном каннибализме; о кровосмешении и одиночестве; о смерти и о прочих вполне приятных вещах. Я и сестра выведены в романе в виде монстров.
Все вполне логично, ибо пришло это мне в голову по дороге на похороны.
Роман о дремучем старце, который, словно осколок, застрял в руинах Манхэттена.
Вместе со старцем живет его рахитичная, безграмотная, беременная маленькая внучка, которую зовут Мелодия.
Кто такой этот человек? Наверное, он — это я сам, экспериментирующий со старостью.
Кто такая Мелодия? Какое-то мгновение мне казалось, что Мелодия — это остатки моих воспоминаний о сестре. Но сейчас я думаю, что Мелодия — это проявление моего чувства юмора, оптимизма и плодовитости; или, скорее, то, что от этого останется в преклонном возрасте.
Так-то вот.
Старец пишет автобиографию. Начинается она словами, которыми, если верить дяде Алексу, начинали все свои молитвы религиозные скептики.
Вот эти слова: «Всякому, кого это касается!»
1
Всякому, кого это касается!
Весна. Вечереет. Из окна нижнего этажа Эмпайр Стэйт Билдинга, что на Острове смерти, тянется жидкий дымок. Дымок этот неспешно плывет над болезнетворными джунглями, в которые превратилась 34-я Улица.
Тротуар на дне каменных джунглей истерзан корнями растений и вздут, перекорежен морозами. Есть среди этого месива небольшой чистый островок. Посреди островка восседает голубоглазый и седой, как лунь, старик двухметрового роста с квадратным подбородком. Старику сто лет. Сиденьем ему служит автомобильное кресло.
Старик этот — я сам. Зовут меня доктор Уилбер Нарцисс-2 Свеин.
Ноги мои босы. Тело мое окутывает пурпурный плащ, который я смастерил из штор, найденных среди обломков отеля «Американа».
Я — бывший президент Соединенных Штатов Америки. Я также последний самый высокий президент, и единственный, у которого случился бракоразводный процесс при исполнении служебных обязанностей.
Я занимаю первый этаж Эмпайр Стэйт Билдинга. Вместе со мной проживает шестнадцатилетняя внучка Мелодия Иволга-2 фон Петерсвальд, а также ее любовник Изадор Малина-19 Кохен. Больше в здании нет ни души.
До ближайшей соседки — полтора километра пути.
Вот прокричал ее петух.
Ближайшую соседку зовут Вера Бурундук-5 Дзаппа. Женщина эта любит жизнь и знает в ней толк. У нее крепкая воля и нежное сердце. Недавно ей исполнилось шестьдесят. Она трудится от зари до темна, не покладая рук. Сложением она напоминает пожарный кран. У Веры есть рабы. Она с ними хорошо обращается. Они выращивают крупный рогатый скот, свиней, цыплят, коз, кукурузу, пшеницу, овощи, фрукты, а также виноград, который растет по склонам Ист Ривер.
Построили они и мельницу для обмолота зерна, и коптильню, и винный заводик.
«Вера, — сказал я как-то на днях, — напиши заново Декларацию независимости — и будешь Томасом Джефферсоном наших дней».
Гости с материка наведываются к нам крайне редко. Мосты рухнули. Туннели раздавлены. Корабли не подходят и близко из опасений заразиться новым видом чумы, который называется «зеленая смерть».
Так-то вот.
Что-то я часто повторяю: «Так-то вот». Непристойная икота, да и только! Слишком долго я живу.