Шрифт:
— Просто всё рухнуло. Вся картинка. Вся эта… иллюзия идеальной семьи. И теперь надо как-то жить с этим огрызком. Справляться.
— Мы справимся, — твёрдо сказала Анна.
— Мы уже справляемся. По одному дню. Вот сегодня, например, я впервые забила на ужин и заказала пиццу.
Андрей повернулся к ней, и в уголках его глаз дрогнули первые за долгое время морщинки улыбки.
— Серьёзно? А Маша?
— Маша в восторге. Сидит на кухне, вылавливает из своей половины оливки и смотрит сериал. Иди к ней. А я… я ещё постою тут.
Он кивнул и ушёл на кухню. Вскоре оттуда донёсся смех Маши и его спокойный, разборчивый голос. Обычные бытовые звуки. Звуки жизни, которая, вопреки всему, продолжалась.
Анна осталась у окна. На её телефон упало ещё одно сообщение от Сергея. Она увидела превью на заблокированном экране:
«Аня, я всё понял. Прости. Я готов на всё…»
Она не стала читать дальше. Она взяла телефон, вошла в настройки и полностью удалила его номер из списка контактов. Не блокировка. Полное удаление. Стирание человека из цифровой памяти телефона, как она уже стёрла его из своей жизни.
Потом она вернулась к окну. Первые тяжёлые капли дождя упали на подоконник, оставляя тёмные звёздочки на пыльном дереве. Пахло озоном и свежестью.
С кухни донёсся запах горячего теста, сыра и колбасы. Смех Маши стал громче. Андрей что-то рассказывал ей, подражая голосу их строгой учительницы математики.
Анна закрыла глаза и прислушалась к этому звуку. К звуку своего дома. Который, наконец, стал по-настоящему её. Без лжи. Без невысказанного напряжения. Без постоянного ожидания подвоха.
Она больше не ждала звонка. Не ждала извинений. Не ждала, что что-то вернётся на круги своя. Она просто стояла и слушала, как за окном начинается дождь, а на кухне смеются её дети.
Это и была её новая реальность. Не идеальная, не лёгкая, порой невыносимо болезненная. Но — честная. И в этой честности была какая-то дикая, первозданная сила.
Она сделала глубокий вдох и пошла на кухню, к своим детям, к своей пицце, к своей новой, такой непростой, но единственно верной жизни. Один тихий вечер за другим.
Глава 12. Чужая боль
Сообщение пришло с незнакомого номера, но с первой же строчки стало ясно, кто его автор.
«Анна, здравствуйте. Это Ирина, мама Сергея. Очень прошу Вас уделить мне немного времени. Мне есть что сказать Вам. Не как свекровь, а как женщина, которая вас всегда уважала.»
Анна перечитала текст несколько раз. Ирина Михайловна. Всегда корректная, сдержанная, никогда не лезшая в их отношения. Она была из другого времени — из тех, кто терпел, молчал и прощал.
Анна всегда чувствовала её тихую, невысказанную симпатию, скрытую за ширмой старомодной вежливости.
Она не стала игнорировать. Ирина Михайловна этого не заслуживала.
«Здравствуйте. Готова Вас выслушать. Но только не у меня дома.»
Они встретились в тихой кондитерской в центре города. Ирина Михайловна сидела за столиком у окна, прямая и не по годам элегантная, с идеально уложенными седыми волосами. Перед ней стояла нетронутая чашка чая. Она нервно теребила сумочку на коленях.
Анна подошла, и свекровь подняла на неё глаза. В них не было ни упрёка, ни осуждения. Только глубокая, выстраданная печаль.
— Спасибо, что пришли, Анечка.
— Голос у неё был тихим, но твёрдым.
— Я не Анечка для вас уже, Ирина Михайловна. Просто Анна.
— Для меня вы всегда будете Аней. Девочкой, которую мой сын когда-то привёл в наш дом и которую я сразу полюбила.
Анна молча села напротив, заказала эспрессо. Она ждала атаки, просьб, мольбы о прощении. Но старушка молчала, собираясь с мыслями.
— Он мне всё рассказал, — наконец выдохнула она.
— Вернее, не всё, конечно. Он не способен на полную исповедь. Но достаточно, чтобы мне стало стыдно. Стыдно за него. И… за себя.
Анна удивлённо взглянула на неё.
— За себя?
— Да, — Ирина Михайловна кивнула, её взгляд утонул где-то в прошлом за окном.
— Потому что я знала. Я всегда знала, какой он. Ещё с юности. Падкий на внимание, на красивые глазки, на лёгкий флирт. Я видела, как он смотрит на других женщин, ещё когда вы только поженились. И я… я молчала. Я думала, что это пройдёт. Что ответственность, дети… что он остепенится.