Маша вздрогнула и притихла.

— И что в этом тумане? — поинтересовался я. Интересно же было, как здесь описывали появление оживших.

Глаша помолчала, прислушиваясь к завыванию ветра.

— Заблудшие, — тихо сказала она. — Говорят, те, кто на перевале пропал. В дождь, в грозу… они выходят на дорогу. Стоят. Молчат. Или стучат в стекло, просятся в машину, погреться. А если впустишь… — она обвела нас своим ясным, пронзительным взглядом. — Они укажут дорогу только в одну сторону. К себе.

Её история меня совершенно не впечатлила. Ещё капитан Немиров у себя на квартире судорожно показывал на карте зоны, где они появлялись.

В столовой повисло тяжелое молчание, нарушаемое только воем бури и треском поленьев в печи.

— Чушь собачья, — резко, почти зло пробурчал Иван, отодвигая тарелку. — Усталость и гроза. В голове у людей всякое повидается. Я спать.

Поведение водителя меня удивило. Он, повидавший столько магии Тёмных, вдруг отказывался верить в то, что даже здесь был их след? С другой стороны, это было объяснимо. Его психика защищалась.

Он грузно поднялся и, не глядя ни на кого, побрел наверх.

Глаша лишь вздохнула и покачала головой.

— Спокойной ночи, ваше сиятельство. Спокойной ночи, девица, — она ласково потрепала Машу по плечу и скрылась за своей занавеской.

Ночь была беспокойной. Дом стонал и скрипел под напором ветра. Я ворочался с боку на бок, прислушиваясь к звукам бури и к тишине в соседней комнате, где спала Маша. Мне то и дело чудились шаги на лестнице, тихий скрежет у двери, будто кто-то водил по ней пальцами. Я списывал это на разыгравшееся воображение.

Под утро гроза стихла, сменившись мертвой, гробовой тишиной. Я наконец провалился в короткий, тяжелый сон.

Меня разбудил резкий стук в дверь. В окно лился тусклый, больной свет. Я открыл. На пороге стоял Иван, одетый по-дорожному. Лицо его было серьезным и усталым.

— Выходите, ваше сиятельство, — коротко бросил он. — Посмотрите.

Я накинул куртку и вышел за ним. Он повел меня к окну нашего номера, которое выходило на дорогу.

Туман был тут.

Он лежал плотным, непроницаемым молочно-белым одеялом, поглотившим лес, поле, сарай с машиной и саму дорогу. Видимость была не больше метра. Воздух был влажным, холодным и неподвижным. В этой белизне не было ничего уютного или безобидного. Она давила, скрывала, таила в себе угрозу. В ней не было ни звука. Ни пения птиц, ни шороха листьев. Абсолютная, зловещая тишина.

— Она была права, ваше сиятельство, — хрипло сказал Иван. — Я за машиной сходил. К капоту… кто-то прикасался. Ладонью. Отпечаток на пыли и конденсате… четкий. А вокруг… ни единого следа.

Он посмотрел на меня, и в его глазах я увидел не суеверный страх, а холодную, трезвую уверенность в опасности.

— Мы никуда сегодня не едем, — заявил я.

Я не мог так рисковать сестрой. Хотя бы потому, что при такой видимости мы легко могли оказаться в кювете. А ожившие меня не пугали. Ещё со вчерашнего рассказа Глаши я приготовился к нашей неизменной встречи с ними. Не зря же везде с собой брал свой кинжал.

Иван лишь молча кивнул.

Спускаясь в столовую за завтраком, мы увидели Глашу, которая ставила на наш стол горшок с кашей. Она молча взглянула на нас, потом на затянутое белой пеленой окно, и снова на нас. Никакого «я же говорила» в ее взгляде не было. Была лишь усталая грусть.

— Ничего, — сказала она. — Переживете. У меня щи всегда горячие есть. А туман этот… он всегда рассеивается. Рано или поздно.

Маша молча подошла к окну и приложила ладонь к холодному стеклу, глядя в слепую, белую муть.

Сестра стояла у окна, словно завороженная этой слепой, белой пеленой. Казалось, она не дышала, вся превратившись в слух, пытаясь уловить в гнетущей тишине хоть что-то.

— Маш? — тихо позвал я. Она вздрогнула и обернулась. На ее лице был не детский страх, а скорее жуткое любопытство.

— Они там? — прошептала она.

— Никого там нет, — ответил я, стараясь успокоить её, а не пугать правдой. — Просто туман. Плотный и густой. Бывает.

Глаша налила нам чаю в толстые, граненые стаканы.

— Бывает, — повторила она, но в ее устах это звучало не как утешение, а как подтверждение самых худших подозрений моей сестры. — Садитесь, кушайте. Пока на улице белым-бело, самое дело для горячей каши да думок тихих.

Мы ели почти молча. Иван уплетал кашу за обе щеки, смотря в одну точку — он явно мысленно уже перебирал узлы и агрегаты нашей машины, готовясь к ремонту, чтобы отогнать от себя мрачные мысли. Я же пытался прикинуть количество ходячих мертвецов за окном. Самое сложное было сейчас не в их количестве, а в нулевой видимости.