— Ты вел на них слонов и наемников, — продолжал Север, и его губы искривились в зловещей усмешке. — А я привел на них их же собственную погибель. Посмотри на мои легионы, Ганнибал. В них почти нет латинян. Это фракийские мясники, дунайские костоломы, сирийские лучники. Я веду варваров, чтобы вырезать сердце этого проклятого города его же собственными руками. Сегодня я закопаю в эту галльскую грязь столько «истинных римлян», сколько смогу сосчитать. Каждая манипула Альбина — это искупительная жертва за каждый камень Карфагена.

Он закрыл нишу. Его лицо снова стало маской бесстрастного правителя, но внутри него пело пламя древнего пожарища Бирсы.

* * * * *

В пяти милях к западу, в лагере Клодия Альбина, царила иная атмосфера. Здесь пахло чищенным серебром и дорогим маслом для волос. Альбин, высокий, статный, с лицом идеального сенатора, поправлял складки своего ослепительно белого палудаментума.

— Вы слышите этот гул? — спросил он своих трибунов, указывая на восток, где за туманом скрывались позиции Севера. — Это не просто армия. Это сброд. Африканский выскочка ведет на нас орду, которая едва понимает команды на латыни. Если мы падем сегодня, Рима больше не будет. Останется только тень, управляемая восточными деспотами и их наемниками.

— Мы не падем, Цезарь, — ответил Луций Вивий, командир Второго Августова легиона. — Мои парни из Британии три года спали на льду у Стены Адриана. Галльская слякоть для них — курорт. Мы выстроим стену щитов, о которую этот карфагенянин расшибет себе лоб. Мы знаем, кто он. Мы знаем, что он мечтает сделать с Италией. Мы — последний заслон цивилизации.

Альбин кивнул, его взгляд был полон фатализма и гордости.

— Сегодня мы сражаемся за память предков, за чистоту крови и закона. Если боги еще любят Рим, они даруют нам победу над этим ожившим призраком Пунических войн. Вперед, к орлам!

* * * * *

Битва началась не с крика, а с глухого, утробного рокота тысяч ног, втаптывающих февральскую грязь в кровавое месиво.

Сначала запели сирийские лучники Севера. Тысячи стрел взмыли в серое небо, описывая идеальную дугу, и обрушились на плотные ряды легионов Альбина. Раздался сухой, трескучий звук — это сталь впивалась в дерево щитов и плоть. Но бриттские легионы стояли твердо. Они сомкнули щиты, превратившись в огромного чешуйчатого зверя, ощетинившегося пилумами.

Затем взревели трубы.

— В атаку! — проревел Плавтиан, вздымая меч.

Дунайские легионы Севера бросились вперед с яростью, которая была чужда классическому римскому строю. Это был бег хищников. С дикими криками на паннонском и фракийском наречиях они врезались в строй Альбина.

Звук столкновения двух армий был подобен удару двух гранитных утесов. Звон бронзы о железо, треск ломающихся копий и первый, захлебывающийся крик сотен умирающих. Воздух мгновенно наполнился багровым туманом.

Север наблюдал за этим с холма, сидя на своем вороном коне. Его лицо было неподвижно. Он видел, как его солдаты, те самые «варвары», вгрызаются в ряды «истинных римлян». Он видел, как центурион из Эбуракума сцепился в смертельной схватке с ветераном из Виндобоны. Они были похожи, как братья, их доспехи были почти идентичны, но один сражался за уходящий мир сената, а другой — за право рвать этот мир на куски под началом своего африканского господина.

— Больше мяса, — негромко произнес Север, видя, как центр его армии начинает прогибаться под тяжестью дисциплинированного натиска бриттов. — Отправляйте вторую линию. Пусть они топчут своих же раненых, если потребуется.

На поле боя начался хаос. Грязь под ногами стала скользкой от крови, превратившись в красную кашу. Воины поскальзывались, падали, и их тут же забивали короткими гладиусами те, кто стоял сверху. Лошади кавалерии, обезумев от запаха бойни, топтали и правых, и виноватых.

Альбин лично возглавил контратаку своего левого фланга. Его белое знамя мелькало в самой гуще схватки. Он сражался с отчаянием человека, который понимает, что на кону стоит не просто корона, а само право называть себя человеком.

— Смерть пунийцу! — гремело над полем, когда бритты начали теснить преторианцев Севера. — За Рим! За Сенат!

В этот момент Север почувствовал укол страха — или это было предвкушение? Его коня задело случайной стрелой, животное встало на дыбы. Император едва удержался в седле, видя, как его лучшие манипулы начинают пятиться к оврагам.

— Он думает, что победил, — прохрипел Север, вытирая брызги чужой крови с лица. — Он думает, что его «римская доблесть» сильнее моей ненависти. Плавтиан! Где Лаэт? Где моя кавалерия?!