— Это кто-то из шестерых?

— Так мы с Лоной называли между собой человека, которого вы продолжаете именовать Абелем. Вот кто блестяще разбирался в физике! А сотрудничество началось своеобразно. Хелен — вы, наверное, поняли — была не из пугливых, но однажды чуть не запаниковала. Ехала в метро и вдруг спиной ощутила: следят. Меняла направления, пересаживалась. Народу в воскресенье в сабвее немного, и за четыре часа этой гонки она измоталась. Но решила, что оторвалась, поехала домой, и уже на выходе к ней подошел человек в соломенной шляпе. Сказав что-то незначительное, привлек ее внимание и… произнес пароль. Он следил, есть ли хвост за ней и за ним. И приблизился, только с десяток раз проверившись. В этом — весь «Милт». Он любил назначать встречи в зоопарке, предпочитал соседство певчих птиц. Ему нравилось их пение, как и то, что в зоопарке человек, наблюдающий не за птицами и животными, а за себе подобными, невольно заметен.

— Кто из связников был вам ближе? С кем работалось легче, спокойнее?

— Легче, спокойнее — не те слова и не те ощущения. О каком спокойствии вы говорите? Мы дружили со всеми, и когда оказались в Москве, эта личная, замешанная на общем деле и чувствах дружба переросла в дружбу семейную. «Бена» (Гордон Лонсдейл, он же Конон Молодый. — Н. Д.) уже нет, а его жена Галина меня навещает. И жена «Джонни» — тоже… И Юрий Соколов, и его дочь Наташа. «Милт» умер, но мы видимся с его дочерью Эвелиной. (Мне повезло знать некоторых из Моррисом упомянутых. В живых сейчас осталась лишь Наталья Юрьевна Соколова. — Н. Д.) Мы были волею судьбы друзьями там. Собственной волей оставались друзьями и здесь.

— Говорят, что в нелегальной разведке не до дружеских отношений…

— Без них делать нечего! «Милт» умел объединить людей. «Бен» — завести шуткой. Анатолий Яцков, еще один мой начальник, поражал хладнокровием. Как он натерпелся и сколько испытал, когда Лона ждала «Персея» и застряла около Лос-Аламоса на месяц! У всех у них было прекрасное образование. О «Милте» я уже говорил. Яцков — умнейший инженер. Семен добился ученой степени в Москве и Массачусетском технологическом институте. И мне с моим дипломом преподавателя истории, полученным в университете Колумбии, было интересно с ними. Конечно, с одними я сходился ближе, с другими — не слишком. Но общая цель объединяла. Мы знали твердо, за что бьемся. Хороший ответ на ваш вопрос?

— Откровенный. На чем все-таки строились отношения в связке американский гражданин и разведчик из чужой страны, на которого он работал? Относительно бескорыстия я все понял. А как с дисциплиной? С безоговорочным подчинением приказам?

— Дисциплина, приказ — часть профессиональных отношений. Но мы работали не на кого-то, а вместе. Улавливаете разницу? И глубоко уважали друг друга. Существовали моральные обязательства, которые выполнялись. Мы берегли наше дело и себя. Хотите — верьте, хотите — нет, но эти отношения невольно усваивались родственниками, передавались даже детям. Люди поддерживали определенные, иногда рискованные связи со мной, с Лоной, видя нашу признательность за ими совершенное.

— Вы намекаете, будто секреты приплывали к вам и в форме некой благодарности?

— Почему бы и нет?

— Но тогда в Нью-Йорке вы же чувствовали, что конец неизбежен? Даже если бы американская секретная служба не расшифровала в 1950-х посланий НКГБ военных лет, не провела бы так называемую операцию «Венона» [1] , все равно порвалось бы другое звено. Цепочка-то хрупчайшая. Когда вы поняли: провал близок?

Деликатная тема: уход от ареста, а в случае с Коэнами — и полный разрыв с родиной, с Соединенными Штатами. Но довольно неожиданно для меня Моррис не слишком запирался. Три офицера Службы внешней разведки внимали его исповеди с не меньшим интересом, чем я. Что может быть трагичнее бегства из родного дома?

Маккартизм, названный по имени развязавшего «охоту на ведьм» сенатора Джозефа Маккарти, бушевал так, что под подозрение, иногда приводившее в камеру, попадали люди, казавшиеся по сравнению с Коэнами невинными младенцами. Испания, компартия, нескрываемая симпатия к Советам — одно это могло насторожить ФБР. К тому же Коэн как руководитель группы общался со множеством источников-американцев…

Коэны, как выяснилось впоследствии, были на подозрении у контрразведки в связи с одним громким делом, однако в США никогда не привлекались к ответственности и ни разу не допрашивались. Их фамилия вновь всплыла в США, когда в 1957 году при обыске у арестованного советского агента, назвавшегося Рудольфом Абелем, из конверта с деньгами выпали две маленькие фотографии для паспорта. Вроде бы — Коэны. Соседи Морриса и Лоны по дому в Нью-Йорке, которым показали снимок Абеля, не совсем уверенно сообщили: кажется, этот человек как-то под Рождество наведывался к Коэнам. Но это не точно, совсем не точно.

Все-таки еще в 1950 году Центр решил постепенно выводить Луиса и Лесли из игры. Связник «Клод» — Соколов порекомендовал Моррису поменьше общаться с другими членами группы. Потом в один далеко не прекрасный день «Клод», вопреки всем законам разведки, пришел к ним домой: надо уезжать. И быстро. Вскоре у них появились паспорта на имя супругов Санчес. Многих путешествие на пароходе по маршруту Нью-Йорк — мексиканский порт Веракрус, да еще за чужой счет, обрадовало бы. Но только не их…

— Летом 1950-го мы начали готовиться к отъезду. Понимали, что, если не уедем, рискуем попасть под подозрение, — вступает Моррис. — Это выведет на Лос-Аламос. Я простился с друзьями. С отцом…