Он блаженно глядел в потолок. Тот был расписан золотыми облаками на красном поле. Ему казалась сия роспись аляповатой. У него дома потолок был просто белый, с тонкой лепниной по карнизу, и это было в десять раз дороже и в сто раз благороднее, чем вся эта позолоченная азиатская истерика.

— Японцы, — произнёс он, продолжая болтовню. — Вот про японцев я тебе ещё не рассказывал, кажется.

Императрица молчала.

— С японцами, — произнёс тот задумчиво, — было больше возни, чем со всеми вами вместе взятыми. Вы, китайцы, понимаете язык простой. Один человек на коленях в нужном месте, и империя слушается. У вас всё через лицо: пока лицо у императора цело, империя стоит, лицо разбили — империя побежала. И я ценю это, удобно же, — он протянул руку, отпил чая, тот был еле тёплый, от чего Мордред выплюнул всё на пол и поморщился, — фу, ну и гадость. Ладно, на чём я остановился? Японцы, да. Так вот, эти узкоглазые островитяне упёртые расисты. Считают, что чего-то значат, представь? Очень забавная иллюзия для нации, которая до недавнего времени бегала по своим островам в платьях и училась стрелять у голландских торговцев, — и усмехнулся. — Сначала я с ними попробовал по-хорошему. Приехал лично, в Киото, в этот их деревянный кукольный дворец, сел напротив их императора и сказал: дорогой друг, у вас тут красиво, но вот мой Хозяин считает, что вам стоит делать то-то и то-то. Знаешь, что он мне ответил? — Мордред хмыкнул. — Очень длинной поэтической фразой про ветер и сосну. Серьёзно. Про ветер и сосну! Я там сидел и думал: и что мне делать с этим аборигеном.

Императрица перешла к голени. Провела пальцами вверх по икре, до подколенной впадины, и обратно. Мордред довольно прикрыл глаза.

— Ох, продолжай, я завожусь… Так о чём я там, ах, да, поездка в Киото. Так вот, я тогда ушёл. И через неделю пригласил на ужин его старшего сына. Такэхито. Такэхито был их любимчик — крон-принц, военный, лицо династии. Все его обожали. Стихи про него писали. — Мордред покачал ногой. — Я пригласил его на ужин. Очень вежливо. Официально. Он пришёл. Я даже налил ему настоящий бордо семьдесят девятого года, потому что их рисовую мочу пить невозможно, а угощать гостя хочется чем-то приличным. Мы выпили. Поговорили о лошадях. И потом я просто встал, обошёл стол и отрубил ему голову.

Императрица продолжала разминать.

— А потом, — Мордред потянулся за сливой, но передумал и отвёл руку, — потом сел обратно, доел, и отправил во дворец письмо. Очень короткое. «Ваш старший сын скончался, потеряв голову. Прискорбно. На трон предлагаю посадить среднего, Ёсихито. Младшего, Норихито, рекомендую держать в добром здравии — он ещё может понадобиться». И знаешь что?

Он перевёл взгляд от потолка на императрицу.

— Послушались, представляешь? — произнёс он с лёгким удивлением, будто до сих пор сам не верил. — Через три дня средний сел на трон. Младшего убрали в родовое поместье и держат там как фарфоровую вазу. И с тех пор японский двор делает всё, что я скажу. Всё. Налоги, торговля, флот, армия — буквально всё, — после чего покачал свободной ступнёй, — один Лорд, правда, попробовал возразить. Не помню фамилию. Ямада? Ямамото? У них у всех одинаковые фамилии. Он на их собрании сказал, что подчинение британцам это, цитирую, «позор для духов предков». Очень возвышенно, в их стиле. Пришлось съездить туда лично. От него не осталось вообще ничего, понимаешь? Ни тела, ни пепла, ничего. Просто не стало в этом мире. И это было показательно. После этого никто из японских Лордов больше про духов предков не вспоминал.

Императрица перешла к другой ноге.

— Так что, — заключил Мордред, откидываясь на подушки, — японцы сейчас тише, чем вы. Вы хотя бы иногда вздыхаете. А те не вздыхают, кланяются, да и только. — он умолк, затем тихо засмеялся, — я так устал от всего этого, не представляешь…

Он долго смотрел в потолок. Потом перевёл взгляд на императрицу. На её тонкую шею, на выбившуюся прядь, на очертания груди под халатом. На то, как она усердно массирует ему ноги.

— Знаешь, на тебя приятно смотреть, когда ты молчишь.

Та не подняла глаз.

— Есть у вас, китаянок, всё-таки одно достоинство. Умеете держать рот закрытым. Англичанки так болтливы. Француженки… те просто невыносимы. А вот ты… ты как хорошая ездовая кобыла. Всё выполняешь ровно, глазом недовольно не косишь, на такой и в поло можно играть. — и улыбнулся. — Ты вообще знаешь, что такое поло?

Императрица не отвечала.

— Нет, конечно, не знаешь, нашёл у кого спросить. — и вздохнул. — Это такая игра. Скачешь на лошади и бьёшь палкой по мячу. Так вот, хорошая лошадь — лошадь, которая не думает, а делает, что ей говорят, и скачет туда, куда направили. Думающая лошадь — плохая лошадь, её отдают на мясо. — Он ухмыльнулся. — Вот ты — хорошая лошадь, императрица. — после чего развёл полы своего халата, вынул вставший член и произнёс, — Садись. Мне уже не в терпёж.

Та опустила его стопу, забралась на решётку, приподняла халат, взяла испачканной в масле рукой член и, направив в лоно, медленно опустилась.

— Вот так… — простонал Мордред, — хорошая кобыла. А теперь скачи, пока я не извергнусь в тебя. Можешь теперь открыть рот.

— Как прикажете, господин Мордред… — и императрица принялась скакать, понимая, что если не она, то её место займёт дочь, а её мужа скормят псам. И нет никого, кто бы мог остановить этот тихий ад.

Уборку я начал, как полагается, со двора.

Набрал из колодца ведро воды, окунул метлу, прошёлся вдоль плитки, разбрызгивая воду веером, решив сначала прибить пыль, а потом мести. Плитка потемнела, запахло мокрым камнем и, чёрт побери, детством. Крутанул бамбуковую метлу, как боевой шест, и пошёл наводить красоту.

Шорх. Шорх. Шорх.

Ёлки-палки, а метётся-то хорошо, душевно! Недооценённое занятие, между прочим, руки заняты, голова свободна, результат виден сразу. На плитке у колодца обнаружилось тёмное пятно — кровь из моей же руки, успела присохнуть. Поскрёб, плеснул ещё воды, кое-как оттёр. Н-да. Вот стою, значит, отскребаю собственную кровь с камней, чтобы вечером женщинам было приятно, а ведь где-то люди просто дарят цветы.

Фартук я позаимствовал у Сяо. Тот самый, в красно-белый цветочек. Он и на Сяо-то сидел как седло на черепахе, а на мне так ещё хуже, ну, да ладно, завязал потуже и перешёл в дом. Тут фронт работ посерьёзнее. Полы подмёл, циновки выхлопал во дворе так, что с соседней крыши свалили голуби. Кровать… кровать я осмотрел критически. Узкая. Скрипучая. Ужасная, как честно и предупреждал Шизуку. Перестелил всё чистым, взбил то, что взбилось, и решил, что остальное — уже вопрос дипломатии, ну, а дипломат я, вроде, неплохой, как-нибудь поместимся, хе-хе.