Аннотация:
Я прожил больше двухсот лет.
Уничтожал чудовищ, древних монстров, сильнейших магов и считал, что удивить меня уже невозможно. А потом меня убили.
Вот только смерть оказалась не концом.
Теперь я Григорий Жаров — молодой наследник опального рода, не оправдавшего ожиданий. Мир вокруг полон монстров, аристократических интриг и людей, готовых перегрызть друг другу глотки ради силы.
У меня нет богатств, могущественных покровителей и великого наследства.
Зато есть опыт двух прожитых столетий, странная магия, которая не проявляется у молодых магов, и желание добраться до цели.
Цели, которая однажды изменит историю целого мира.
Примечания автора:
Проды каждый день в 21:00
Глава 1
Я умер на камне чужого мира, придавленный тварью, которая издыхала дольше меня.
Кто-то сказал, что путь не окончен.
А потом было колено на гравии и темнота без единой звезды.
Кровь во рту оказалась моя — это я понял первым, по вкусу и по тому, как саднило разбитую изнутри щёку. Второе понимание пришло сразу следом и понравилось мне куда меньше. Рука, которой я упирался в землю, была чужой. Узкая кисть, длинные пальцы, у основания указательного ни одной мозоли. Такой рукой не держали ничего тяжелее вилки.
Я потянулся к источнику.
Там, где он лежал всегда, раскалённый и тяжёлый, не было ничего. Пусто, как в комнате, из которой вынесли не только мебель, но и стены.
Ладно. Будем без.
Темнота вокруг не была ночью. Ночь всегда чем-нибудь подсвечена — небом, окнами, чужим костром за три поля отсюда. Эта не пропускала ничего и вдобавок глушила звук, как мокрая вата: я слышал собственное дыхание и не слышал гравия под собственным коленом.
— Долго ты падал, Жаров.
Голос пришёл отовсюду сразу — сверху, сбоку, из-под земли. Молодой, довольный собой, с той ленцой, которую человек надевает, когда уверен, что всё уже решено.
Жаров. Хорошо, пусть будет Жаров.
Я не ответил и не двинулся. В незнакомом бою первое движение стоит дороже всего остального.
Итак, что у меня есть. Тело лет восемнадцати, лёгкое, тренированное для чего-то красивого — фехтование, может, верховая езда. Дыхание сбито, но не сорвано. Правое плечо отзывается тупо, левое молчит. В груди, там, где положено быть источнику, холодное пятно сантиметров в десять, и от него тянет сладковатым запахом хорошей химии. Об этом я подумаю позже.
Что есть у него. Темнота, которая ест свет и звук. По плотности — Подмастерье или около того. Стихия без надстроек, голая, ровная, без единой попытки собрать её во что-нибудь более умное, чем большое чёрное одеяло.
И вот здесь была ошибка.
Он говорил. Человек, который видит противника, не разговаривает с ним в темноте — он подходит и заканчивает. Значит, он тоже ничего не видел, и тьма его была слепа с обеих сторон, и он ждал, что я обнаружу себя первым: шорохом, паникой, попыткой встать и побежать.
Я лёг. Аккуратно, на бок, разложив вес по гравию так, чтобы камешки скрипнули один раз и коротко — как скрипят под телом, которое уже не управляет собой. Локоть отвёл от корпуса, кисть раскрыл ладонью вверх. Живые люди так руки не держат.
И перестал дышать.
— Чуров, хватит! — крикнул кто-то из-за черты, и голос дошёл смазанным, будто через стену. — Он не встаёт!
— Пусть встанет и скажет это сам.
Тишина. Долгая.
Гравий скрипнул в шести шагах правее и чуть впереди. Потом ещё раз, ближе. Он шёл медленно, короткими шагами, наверняка выставив руку перед собой — так ходят в темноте все, включая тех, кто эту темноту сделал.
Пять шагов. Четыре. Я считал не шаги, а промежутки между ними, потому что промежутки говорят правду о человеке больше, чем длина шага. Его промежутки становились короче. Он торопился.
Три.
Между вторым и первым он остановился и, кажется, наклонился — воздух надо мной сдвинулся.
— Ну и стоило оно того? — сказал он совсем близко, почти ласково.
Кость у этого тела была тонкая, мышц не хватало даже на честный захват. Зато у человеческого колена есть одно свойство, которое не зависит ни от массы нападающего, ни от его ранга: оно гнётся вперёд и назад и совершенно не гнётся вбок.
Я поймал его щиколотку обеими руками, прижал стопу к гравию всем весом, какой у меня был, и ударил плечом в наружную сторону колена.
Сустав ушёл внутрь.
Он закричал — высоко, коротко, по-мальчишески, и темнота дрогнула вместе с криком. Не рассеялась, но пошла рябью, как вода, в которую бросили камень. Я уже не полагался на глаза: держал его ногу, и через неё чувствовал всё остальное тело — куда оно валится, куда тянется рука, где сейчас окажется голова. Он упал на спину и попытался нащупать меня в темноте.
Я перевалился ему на грудь, коленом придавил ближнюю руку к земле, второй рукой нашёл подбородок и повернул. Дальше хватало одного знания: где у человека кончается прочное и начинается мягкое, а это я знал уже очень давно.
Темнота лопнула.
Свет ударил по глазам, и сначала я видел меньше, чем в темноте. Гравийный двор. Низкое солнце. Черта дуэльного круга, выложенная белым камнем. За чертой — люди в тёмном, лица размытые, много.
Кто-то бежал ко мне. Кто-то кричал. Я успел подумать, что надо бы встать, потому что лежать при свидетелях — плохая привычка.