Ксения рассказывала мне об острове в Белом море, вблизи Полярного круга, где совпадают зима и ночь, день и лето. Летом комары повсюду, даже во рту, когда вдохнешь. Одна женщина ушла в лес, и там ее съели комары. "Съели или закусали?" - "Съели".

Я представлял себе остров с избами и кривыми деревьями, столь тихий, что убийство комара может считаться событием. Однажды смотрел на букашку (то ли комара, то ли еще что-то крылатое и тонконогое), которая шла по моей руке, а потом прихлопнул ее другой рукой. Два состояния: ползущая букашка и скорченная (мертвая), оба понятны. Но между ними разверзалась бездна непонятного, тем более огромная, что продолжалась всего-то долю секунды, когда опускалась моя ладонь.

Та женщина на острове убила комара, а потом другие за него отомстили. Или так: женщина прихлопнула комара, а потом совершила серьезный проступок украла или изменила мужу. Потом пошла в лес, там налетели комары. Она думала: "Это из-за того, что я украла". А на самом деле это из-за комара. В Мексике я видел, как муравьи ползут один за другим по белой церковной стене. Муравьиный крестный ход. Было жарко и только в церкви прохладно, и дьявол, притаившись между рядами, слушал одинокую проповедь.

Пустые улицы из камня. Позднее солнце. Где же это улицы пустеют к шести часам вечера? В музее. Каменные улицы, мертвый город. Да: раскопанный археологами город. Я брел по опустевшему городу, спешил осмотреть все - ведь его улицы скоро закроются. У меня в руках был план с названиями домов, один из них назывался "бордель". Там еще стояли люди, снимали его на пленку. Кто-то плотоядный, извращенный, крался, прикасаясь спиной к стене. Но его лица я не запомнил.

Шел дальше: что-то вроде амфитеатра. Там стоял старик, с которым я поздоровался и продолжил путь. Отойдя, пожалел, что так быстро покинул амфитеатр, но уже пора было на вокзал, чтобы поймать последний поезд. На перроне почти никого не было, но в поезде мне снова встретился этот старик. Мы сели друг против друга, он был очень аккуратно одет. Старик рассказал мне, что он бывший бухгалтер, вдовец. Он почти не поднимал глаз, и его интонация была столь монотонна, что переставала казаться итальянской. Каждый день он ездит гулять в Помпеи, ведь больше ему делать нечего, он на пенсии. Отчего-то он был рад мне и попрощался с видимой неохотой.

Когда я вспоминаю тот день: Помпеи, вечернее солнце, камень домов и пыль улиц, квадраты внутренних садов, - все заслоняет фигура бухгалтера. Мертвый город не ожил в моем воображении, не заселился матронами и гладиаторами, а стал еще более мертвым оттого, что одинокий пенсионер в шляпе и в костюме каждый день приходит туда гулять.

Песок, песок, песчаная буря. Когда распадаются горы, от них остаются песчинки. В каждой из них блестит кварц. Ветер или вода носит песок с места на место, люди добавляют песок в фарфор. Песочные часы пересыпают песок из сосуда в сосуд. Песок засыпает все. Когда снег растает и жители Чанчуня замрут в ожидании теплого ветра, Клара выйдет из дома и увидит, что воздух пожелтел. Она будет брести сквозь желтую дымку и почувствует, что на зубах скрипит песок. Тонкий слой бурой пыли покроет дороги и деревья. Песчинки будут колоть глаза. Вернувшись домой, Клара обнаружит, что песок налетел через форточку в комнату и покрыл стол, стулья, полки - отголосок монгольских песчаных бурь.

На столе у Клары всегда лежат - в аккуратном порядке - затупившиеся карандаши, ручки, которые перестали писать, невскрытые письма. Клара очень боится дурной новости, и потому ей стоит огромных усилий открыть конверт. Выбрасывать письма она опасается так же, как и читать их, так что они скапливаются горкой на столе. Газет и телевизора она обычно избегает, но здесь, в Китае, она впервые без опасения включила телевизор, потому что не понимала ни слова. Она лжет себе, что время остановилось в маньчжурских степях. На самом деле все совсем не так: за одну ночь исчезают старые и вырастают новые дома; город наводняется сезонными рабочими и снова пустеет; в подвалах открываются бары и магазины, чтобы закрыться через полгода. Но неотточенный взгляд Клары не замечает перемен.

Песок, песок, капли песка. Кассиан читает с учениками текст о тайфунах в Америке. Когда он задает вопрос, ученики выжидают, боясь дать неправильный ответ. Им хочется сказать именно то, чего, как им кажется, он ждет от них, даже если он спрашивает: "Что вы обычно делаете после уроков?" Они любят Кассиана за то, что он шутит, за то, что его шутки им понятны, и за то, что, когда он шутит, его глаза остаются грустными. Ученики редко поднимают руку, но с большим усердием трудятся над домашними заданиями.

Кассиан никогда не принимает подарков, никогда не просит учеников о помощи. Он уклоняется от разговоров о политике, о религии, он ничего не знает о поп-культуре и на уроках не показывает видеофильмов. Он просит учить наизусть стихи, подбирает короткие стихотворения со многими существительными, стихи Эмили Дикинсон. Все его ученики знают стихи Эмили Дикинсон, она стала популярным в Чанчуне поэтом - Эмили Дикинсон, которая почти никогда не выходила из дома в своей деревне.

Он проверяет домашние работы в маленьком кабинете, где ноги ему греет душный калорифер. Он готовит растворимый кофе, мешая в кружке палочкой, и сыплет молочный порошок из банки. В такие минуты он знает совершенно точно, что счастлив, и оттого, что он признается в этом, чувство счастья не пропадает. Читая студенческие сочинения, он пытается представить себе, каково расти в комнате, где одновременно живет пять, а то и больше, человек. Как всю жизнь говорить на языке, где нет слова "privacy". Ему трудно запомнить китайские имена, но ученики придумывают себе имена английские. Одна девочка сказала, что ее будут звать Кассиан. Друзья пытались ее отговорить: мол, это имя редкое, странное и к тому же - мужское. Но она осталась Кассианом, и Кассиан-старший полюбил ее особенно.

А что Ян? По почте он заказал себе книгу под названием "Будучи никем". Может быть, думал он, это именно то, к чему стремились проигравшие: стать никем. В книге говорилось, что есть вещи, а есть представления о вещах, и тот, кто путает вещь с представлением о ней, либо бредит, либо спит. Представление есть внутреннее действие. Люди говорят: "устремить взгляд", "направить мысли". Мы считаем себя прожектором, что освещает мир. На самом деле это мир вливается в нас.