x x x

Нахлобучив широкополые шляпы от жаркого солнца, Келевтетис и Гомер сидели на ящиках на палубе. Родители были где-то на другой стороне судна, явно обрадованные, что Гомер нашел кого-то, кто с ним занимается. Ящики под ними иногда шевелились от килевой или боковой качки, потом двигались обратно. Гомер цепко продолжал говорить с Келевтетисом о пении, задаваясь вопросом, как это певцам удается запомнить так много слов.

Больной рассказывал Гомеру о значении композиции закругленными оборотами, одним из средств запоминания. "И я каждый раз называю кого-то одним и тем же именем. Например, если у тебя 'радостный сердцем Гомер', он остается 'радостный сердцем', даже если только что потерял своего лучшего друга или даже если его убивают". От усилий разговора Келевтетис задыхался.

"Каждый раз?", с сомнением переспросил Гомер. Ему не нравились некоторые из эпитетов, выбранных Келевтетисом, и у него имелся свой собственный тайный запас. Особенно для троянцев, которыми, как казалось Гомеру, всегда пренебрегали традиционные певцы.

"Я не хочу делать паузы и пытаться вспомнить, в этом ли месте надо называть его `кислолицым`, не так ли?"

"Понятно." Гомер задумчиво поскреб подбородок. "Значит, надо придумывать гибкие имена, которые годятся во многих ситуациях."

После паузы Келевтетис сказал: "А ты шустрый." И вздохнул, почти с облегчением. Потом спросил: "Ты ведь желаешь стать певцом, не так ли? Если хочешь, я могу выкупить тебя у родителей."

Гомер не отваживался сказать это сам. Но когда Келевтетис произнес эти слова, он почувствовал себя полным, как весеннее озеро, и ярким, как солнечный свет. Он смог в ответ выговорить лишь простое: "О, да."

Глубокий бас позади них сказал: "В чем дело? Матросы для вас слишком волосаты?"

"Матросы", рассеянно повторил Келевтетис. Потом совершенно другим тоном: "У меня осталось не слишком много времени, парень. Останешься ли ты со мной до самого конца?"

"Да", ответил Гомер.

"Пусть одна из твоих младших сестер принесет мою лиру. Мы начнем."

x x x

Мальчишка. Вернулся этот мальчишка.

Шлиман находился в траншее, ниже края стены. София ухитрилась отвлечь представителей турецкого музея с завидущими глазами, пока Шлиман откапывал еще пару десятков золотых иголок для вышивания. Рабочие рылись выше на холме, ведя две разные траншеи, в то время как третья партия внизу на равнине занималась поисками двух воспетых источников -- горячего и холодного -- за пределами стен города. До сих пор, однако, множество найденных в долине Скамандра родников оставались равномерно теплыми круглый год.

Мальчишка, которого он мельком увидел из траншеи, носил тунику, как носили ее многие из греков, но был босой и даже без гамаш в эту пронзительно холодную осеннюю погоду. Он был еще и явно неуклюж. Шлиман мог поклясться, что он выглядел так, словно только что свалился со стены.

Шлиман выкарабкался наверх. Где же мальчишка теперь?

На таком расстоянии ближайшие рабочие казались размером с большой палец, передавая по цепочке из рук в руки корзины с землей, а прямо впереди София в черно-красном платье очевидно что-то объясняет одному из представителей турецкого музея, выразительно размахивая руками. Он ощутил внезапный приступ любви к ней и вздохнул с сожалением о своих подступающих годах и бесконечных болезнях.

Он подергал себя за ухо. Там постоянно низко жужжало, а теперь прибавился еще и высокий свист, похожий на двойную флейту. Но он понимал, что эту музыку ниоткуда производит его собственный ухудшающийся слух.

Вернусь в Афины, подумал он, пусть доктора снова все посмотрят.

Ранее днем в этом месте рабочие вышли на зону пепла и обугленного дерева. Немедленно, однако сохраняя безразличный и беспечный вид, Шлиман отослал их к месту более ранних раскопок. Зола... наверное, от Пожара Трои после той, настоящей троянской войны. Горящие башни Илиона. Ночь хаоса и смерти, каких еще не видывал древний мир.

Мальчишка вдруг появился снова, пробежав поперек неотрытой стены, потом прыжком скрылся из вида.

Шлиман нахмурился. Тот же самый? Выглядит он моложе предыдущего.

"Мальчик!", завопил он по-гречески, по-турецки, а потом еще, для полноты счастья, почему-то и по-французски. Он взобрался по ступенькам и посмотрел вниз по другую сторону стены, в основном еще находящейся под столетиями копящейся землей. Надо бы позднее раскопать то, что внутри ограды.

Голова мальчика, едва видимая, миновала поворот стены.

"Эй ты! Стой!" Разъяренный Шлиман обнаружил, что у него вырвался родной немецкий. В ушах все прибавлялось шума, ветер сегодня дул яростно, однако Шлиман совсем его не слышал. Он последовал за мальчишкой до того угла стены, который они прошли во вчерашних раскопках.

Где проклятый мальчишка? Шлиман заскрипел зубами от раздражения и от боли в ухе.

В запутанной поверхности земляной стены траншеи что-то блеснуло. Шлиман остановился и припал на колени, чтобы взглянуть поближе. Здесь тоже была зола. Почему ее не заметили вчера? Плохое освещение?