Конечно, на самом деле я бы скорей в окно выбросилась, чем позволила Гаврилову что-нибудь такое. Все-таки любовь к Макарову еще долго будет стоять каменной стеной между мной и всеми другими, кроме него, мужчинами. Мальчишки не в счет. Я поняла это, когда Эдик полез ко мне целоваться. Своих ровесников я и за мальчишек-то не считаю — так, сосунки. Мальчишка — это когда за двадцать. А вообще мужчина начинается с тридцати. Такое мое мнение.

Гаврилов закрыл дверь, набросил крючок и уставился на меня. Я по лицу видела, что он тоже восстанавливает события минувшей ночи и тоже, похоже, в обратном порядке.

— Надо срочно позавтракать, — сказала я, пока он еще не добрался до попытки взлома гримерной. — А то я помру от голода.

— В ближайшие два месяца это тебе не угрожает, — буркнул он. И был прав. Но я привыкла по утрам завтракать, не обязательно булочками и печеньем, но хотя бы бутербродами.

— И на работу тоже пора.

— Помоги-ка лучше собрать архив, работница. Мы его вчера на пол смахнули и не заметили.

Я опустилась на корточки и стала собирать в пачки фотографии, а он зашел мне за спину, и я почувствовала всем телом его насмешливый взгляд.

— Тебя нужно гонять по манежу шамбарьером, — сказал Гаврилов. — По сорок кругов. Это вместо завтрака. Куда только твои родители глядели? Они подумали, кто на такой Матрене женится?

— Об этом они меньше всего думали и думают, — ответила я. — И вообще, о чем думает мой батя, я понятия не имею. Я его шестнадцать лет не видела.

— Вот как? А мать?

— Она тоже непонятно что думает, — призналась я. — Когда у дочери такая фигура, ее тем более нужно хорошо одевать и правильно кормить. А она сама на картошке с бутербродами сидит и меня так воспитывает.

Гаврилов расхохотался.

— Выходит, все виноваты, кроме тебя?

— Ой! — сказала я, уставясь на фотографию. Я увидела Макарова. Он стоял на фоне парковой ограды вместе с двумя девушками и мужчиной.

— Ты чего? — Гаврилов нагнулся и взял у меня фотографию. — А-а! Это мы в Ленинграде… нет, в Пушкине! Наташка Косарева, Элька Иванова, Валерка Соломенко… тьфу, Кремовский, и я.

Тут я поняла, что это действительно Кремовский. И поняла, что меня обмануло. На снимке у Кремовского были длинные волосы и очки, да еще рубашка с закатанными рукавами — точь-в-точь Макаров в «Притворщиках». А если бы Макарова постричь и немножко подкормить, он был бы такой, как сейчас Кремовский. Длинные волосы Кремовскому уже противопоказаны — у него намечается маленькая такая лысинка, а нет ничего отвратительнее, чем три длинные волосины, начесанные на лысину справа налево. Можно подумать, они хоть кого-то украшают, эти зализанные волосины! Может, дело еще в улыбке. Она у них похожая — открытая, веселая, ласковая, только у Кремовского она еще какая-то затяжная. Он с кем-то в коридоре поздоровается и идет дальше, а улыбка еще чуть не полминуты держится на губах.

Рядом с Кремовским стоял Гаврилов. И тут я поняла, что этому снимку лет десять, не меньше, а то и больше. Мне почему-то никогда раньше не приходило в голову, что Гаврилов когда-то был молодым. Ну, не родился же он, в самом деле, с этими морщинами и с темной кожей, и хромой! Молодой Гаврилов был очень даже ничего, хотя рядом с таким же молодым Кремовским ему делать было не фиг. Кремовский его напрочь забивал. Поэтому, наверно, Гаврилов на фотографии обнял обеих девушек — мол, вот мы как!

— Ты долго собираешься сидеть на полу? — спросил Гаврилов. — Ты же помираешь от голода, хрупкое созданье!

И тут я сыграла почище Макарова! Я медленно встала, выпрямилась и с высоты своих каблуков презрительно и молча посмотрела вниз — на Гаврилова. Он понял насмешку — и это радовало, значит, немного соображает. Но он, конечно же, в восторг не пришел и стал меня сердито торопить. А нам еще предстояло поодиночке выскочить из гостиницы.

Мы были той еще парочкой! Я, как монумент, вышагивала на каблуках, а рядом суетливо хромал Гаврилов. Наверно, на нас прохожие оборачивались.

— Вам надо взять бюллетень и вылечить ногу, — сказала я.

— Ерунда, сколько там работать осталось, — небрежно ответил он. — В воскресенье же закрываем сезон. Как-нибудь домучаюсь.

Это была цирковая логика. По-моему, они вообще не лечатся. Против всех болезней они употребляют или коньяк, или финскую баню. И зря я упрекала Гаврилова, он еще самый цивилизованный — он сходил к врачу, в гипс заковываться отказался, и ему прописали какие-то вонючие мази. А так их к медицине палкой не подгонишь — они работают покалеченные, пока вообще не свалятся. Но когда врачи обещают неподвижность на полгода, а потом которую-нибудь группу инвалидности, они через месяц ходят с палочкой, а через два болтаются под куполом вверх тормашками. И в этом что-то есть…

— На чем мы остановились? — спросил Гаврилов и сам же ответил: — На том, что ты забыла корзинку у кого-то в гостях. Только я никак не врублюсь, к кому ты ходила в гости, и зачем для этого потребовалось надевать бриллианты.

— Ну, потребовалось и потребовалось, — похолодев, ответила я. — Не в этом дело. А в том, что я не знаю, как теперь забрать оттуда корзинку.

— Это ты была у какой-то актрисы?

— У актера. Мы там были втроем.

— Разница невелика. Ты видишь, главное я все же помню. А актер уехал, а квартира заперта, Может ли у кого-то быть ключ от нее?