UR.ANUS
Стихотворения и поэмы
вернуться

Пастернак Борис Леонидович
Шрифт:

7

Конец пришел нечаянней и раньше, Чем думалось. Что этот человек Никак не Дон Жуан и не обманщик, Сама Мария знала лучше всех. Но было б легче от прямых уколов, Чем от предполаганья наугад, Несчастия, участки, протоколы? Нет, нет, увольте. Жаль, что он не фат. Бесило, что его домашний адрес Ей неизвестен. Оставалось жить, Рядиться в гнев и врать себе, не зазрясь, Чтоб скрыть страданье в горделивой лжи. И вот, лишь к горлу подступали клубья, Она спешила утопить их груз В оледенелом вопле самолюбья И яростью перешибала грусть. Три дня тоска, как призрак криволицый, Уставясь вдаль, блуждала средь тюков. Сергей Спекторский точно провалился, Пошел в читальню, да и был таков. А дело в том, что из библиотеки На радостях он забежал к себе. День был на редкость, шел он для потехи, И что ж нашел он на дверной скобе? Игра теней прохладной филигранью Качала пачку писем. Адресат Растерянно метнулся к телеграмме, Врученной десять дней тому назад. Он вытер пот. По смыслу этих литер, Он - сирота, быть может. Он связал Текущее и этот вызов в Питер И вне себя помчался на вокзал. Когда он уличил себя под Тверью В заботах о Марии, то постиг, Что значит мать, и в детском суеверьи Шарахнулся от этих чувств простых. Так он и не дал знать ей, потому что С пути не смел, на месте ж - потому, Что мать спасли, и он не видел нужды Двух суток ради прибегать к письму. Мать поправлялась. Через две недели, Очухавшись в свистках, в дыму, в листве, Он тер глаза. Кругом в плащах сидели. Почтовый поезд подходил к Москве. Многолошадный, буйный, голоштанный... Скорей, скорей навстречу толкотне! Скорей, скорее к двери долгожданной! И кажется - да! Да! Она в окне! Скорей! Скорей! Его приезд в секрете. А вдруг, а вдруг?.. О, что он натворил! Тем и скорей через ступень на третью По лестнице без видимых перил. Клозеты, стружки, взрывы перебранки, Рубанки, сурик, сальная пенька. Пора б уж вон из войлока и дранки. Но где же дверь? Назад из тупика! Да полно, все ль еще он в коридоре? Да нет, тут кухня! Печь, водопровод. Ведь он у ней, и всюду пыль и море Снесенных стен и брошенных работ!

8

Прошли года. Прошли дожди событий, Прошли, мрача юпитера чело. Пойдешь сводить концы за чаепитьем, - Их точно сто. Но только шесть прошло. Прошло шесть лет, и, дрему поборовши, Задвигались деревья, побурев. Закопошились дворики в пороше. Смел прусаков с сиденья табурет. Сейчас мы руки углем замараем, Вмуруем в камень самоварный дым, И в рукопашной с медным самураем, С кипящим солнцем в комнаты влетим. Но самурай закован в серый панцирь. К пустым сараям не протоптан след. Пролеты комнат канули в пространство. Тогда скорей на крышу дома слазим, И вновь в роях недвижных верениц Москва с размаху кувырнется наземь, Как ящик из-под киевских яиц. Испакощенный тес ее растащен. Взамен оград какой-то чародей Огородил дощатый шорох чащи Живой стеной ночных очередей. Кругом фураж, не дожранный морозом. Застряв в бурана бледных челюстях, Чернеют крупы палых паровозов И лошадей, шарахнутых врастяг. Пещерный век на пустырях щербатых Понурыми фигурами проныр Напоминает города в Карпатах: Москва - войны прощальный сувенир. Дырявя даль, и тут летели ядра, Затем, что воздух родины заклят, И половина края - люди кадра, А погибать без торгу - их уклад. Затем что небо гневно вечерами, Что распорядок штатский позабыт, И должен рдеть хотя б в военной раме Военной формы не носивший быт. Теперь и тут некстати блещет скатерть Зимы; и тут в разрушенный очаг, Как наблюдатель на аэростате, Косое солнце смотрит натощак. Поэзия, не поступайся ширью. Храни живую точность: точность тайн. Не занимайся точками в пунктире И зерен в мере хлеба не считай! Недоуменьем меди орудийной Стесни дыханье и спроси чтеца: Неужто, жив в охвате той картины, Он верит в быль отдельного лица? И, значит, место мне укажет, где бы, Как манекен, не трогаясь никем, Не стало бы в те дни немое небо В потоках крови и Шато д'Икем? Оно не льнуло ни к каким Спекторским, Не жаждало ничьих метаморфоз, Куда бы их по рубрикам конторским Позднейший бард и цензор ни отнес. Оно росло стеклянною заставой И с обреченных не спускало глаз По вдохновенью, а не по уставу, Что единицу побеждает класс. Бывают дни: черно-лиловой шишкой Над потасовкой вскочит небосвод, И воздух тих по слишком буйной вспышке, И сани трутся об его испод. И в печках жгут скопившиеся письма, И тучи хмуры и не ждут любви, И все б сошло за сказку, не проснись мы И оторопи мира не прерви. Случается: отполыхав в признаньях, Исходит снегом время в ноябре, И день скользит украдкой, как изгнанник, И этот день - пробел в календаре. И в киновари ренскового солнца Дымится иней, как вино и хлеб, И это дни побочного потомства В жару и правде непрямых судеб. Куда-то пряча эти предпочтенья, Не знает век, на чем он спит, лентяй. Садятся солнца, удлиняют тени, Чем старше дни, тем больше этих тайн. Вдруг крик какой-то девочки в чулане. Дверь вдребезги, движенье, слезы, звон, И двор в дыму подавленных желаний, В босых ступнях несущихся знамен. И та, что в фартук зарывала, мучась, Дремучий стыд, теперь, осатанев, Летит в пролом открытых преимуществ На гребне бесконечных степеней. Дни, миги, дни, и вдруг единым сдвигом Событье исчезает за стеной И кажется тебе оттуда игом И ложью в мертвой корке ледяной. Попутно выясняется: на свете Ни праха нет без пятнышка родства: Совместно с жизнью прижитые дети - Дворы и бабы, галки и дрова. И вот заря теряет стыд дочерний. Разбив окно ударом каблука, Она перелетает в руки черни И на ее руках за облака. За ней ныряет шиворот сыновний. Ему тут оставаться не барыш. И небосклон уходит всем становьем Облитых снежной сывороткой крыш. Ты одинок. И вновь беда стучится. Ушедшими оставлен протокол, Что ты и жизнь - старинные вещицы, А одинокость - это рококо. Тогда ты в крик. Я вам не шут! Насилье! Я жил, как вы. Но отзыв предрешен: История не в том, что мы носили, А в том, как нас пускали нагишом. Не плакалась, а пела вьюга. Чуть не Как благовест к заутрене средь мги, Раскатывались снеговые крутни, И пели басом путников шаги. Угольный дом скользил за дом угольный, Откуда руки в поле простирал. Там мучили, там сбрасывали в штольни, Там измывался шахтами Урал. Там ели хлеб, там гибли за бесценок, Там белкою кидался в пихту кедр, Там был зимы естественный застенок, Валютный фонд обледенелых недр. Там по юрам кустились перелески, Пристреливались, брали, жгли дотла, И подбегали к женщине в черкеске, Оглядывавшей эту ширь с седла. Пред ней, за ней, обходом в тыл и с флангов, Курясь ползла гражданская война, И ты б узнал в наезднице беглянку, Что бросилась из твоего окна. По всей земле осипшим морем грусти, Дымясь, гремел и стлался слух о ней, Марусе тихих русских захолустий, Поколебавшей землю в десять дней. Не плакались, а пели снега крутни, И жулики ныряли внутрь пурги И укрывали ужасы и плутни И утопавших путников шаги. Как кратеры, дымились кольца вьюги, И к каждому подкрадывался вихрь, И переулки лопались с натуги, И вьюга вновь заклепывала их. Безвольные, по всей первопрестольной Сугробами, с сугроба на сугроб, Раскачивая в торбах колокольни, Тащились цепи пешеходных троп.

9

В дни голода, когда вам слали на дом Повестки и никто вас не щадил, По старым сыромятниковским складам С утра бродило несколько чудил. То были литераторы. Союзу Писателей доверили разбор Обобществленной мебели и грузов В сараях бывших транспортных контор. Предвидя от кофейников до сабель Все разности домашнего старья, Определяла именная табель, Какую вещь в какой комиссариат. Их из необходимости пустили К завалам Ступина и прочих фирм, И не ошиблись: честным простофилям Служил мерилом римский децемвир. Они гордились данным полномочьем. Меж тем смеркалось. Между тем шел снег. Предметы обихода шли рабочим, А ценности и провиант - казне. В те дни у сыромятницких окраин Был полудеревенский аромат, Пластался снег и, галками ограян, Был только этим карканьем примят. И, раменье убрав огнем осенним И пламенем - брусы оконных рам, Закат бросался к полкам и храненьям И как бы убывал по номерам. В румяный дух реберчатого теса Врывался визг отверток и клещей, И люди были тверды, как утесы, И лица были мертвы, как клише. И лысы голоса. И близко-близко Над ухом, а казалось - вдалеке, Все спорили, как быть со штукой плиса, И серебро ли ковш иль аплике. Срезали пломбы на ушках шпагата, И, мусора взрывая облака, Прикатывали кладь по дубликату, Кладовщика зовя издалека. Отрыжкой отдуваясь от отмычек, Под крышками вздувался старый хлам, И давность потревоженных привычек Морозом пробегала по телам. Но даты на квитанциях стояли, И лиц, из странствий не подавших весть, От срока сдачи скарба отделяли Год-два и редко-редко пять и шесть. Дух путешествия казался старше, Чем понимали старость до сих пор. Дрожала кофт заржавленная саржа, И гнулся лифов колкий коленкор. Амбар, где шла разборка гардеробов, Плыл наугад, куда глаза глядят. Как волны в море, тропы и сугробы Тянули к рвоте, притупляя взгляд. Но было что-то в свойствах околотка, Что обращалось к мысли, и хотя Держало к ней, как высланная лодка, Но гибло, до нее не доходя. Недостовало, может быть, секунды, Чтоб вытянуться и поймать буек, Но вновь и вновь, захлестнутая тундрой, Душа тонула в темноте таег. Как вдруг Спекторский обомлел и ахнул. В глазах, уставших от чужих перин, Блеснуло что-то яркое, как яхонт, Он увидал мариин лабиринт. "А ну-ка, - быстро молвил он, - коллега, Вот список. Жарьте по инвентарю. А я... А я неравнодушен к снегу: Пробегаюсь чуть-чуть и покурю". Был воздух тих, но если б веткой хрустнуть, Он снежным вихрем бросился б в галоп, Как эскимос, нависшей тучей сплюснут, Был небосвод лиловый низколоб. Был воздух тих, как в лодке китолова, Затерянной в тисках плавучих гор. Но если б хрустнуть веткою еловой, Все б сдвинулось и понеслось в опор. Он думал: "Где она - сейчас, сегодня? " И слышал рядом: "Шелк. Чулки. Портвейн". "Счастливей моего ли и свободней, Со склада доносилось: "Дальше. Дальше. Под опись. В фонд. Под опись. В фонд. В подвал". И монотонный голос, как гадальщик, Все что-то клал и что-то называл. Настала ночь. Сверхштатные ликурги Закрыли склад. Гаданья голос стих. Поднялся вихрь. Сережины окурки Пошли кружиться на манер шутих. Ему какие-то совали снимки. Событья дня не шли из головы. Он что-то отвечал и слышал в дымке: "Да вы взгляните только. Это вы? Нескромность? Обронили из альбома. Опомнитесь: кому из нас на дню Не строил рок подобного ж: любому Подсунул не знакомых, так родню". Мело, мело. Метель костры лизала, Пигмеев сбив гигантски у огня. Я жил тогда у курского вокзала И тут-то наконец его нагнал. Я соблазнил его коробкой "Иры" И затащил к себе, причем - курьез: Он знал не хуже моего квартиру, Где кто-то под его присмотром рос. Он тут же мне назвал былых хозяев, Которых я тогда же и забыл. У нас был чад отчаянный. Оттаяв, Все морщилось, размокши до стропил. При самом входе, порох зря потратив, Он сразу облегчил свой патронташ И рассказал про двух каких-то братьев, Припутав к братьям наш шестой этаж. То были дни как раз таких коллизий. Один был учредиловец, другой Красногвардеец первых тех дивизий, Что бились под сарептой и уфой. Он был погублен чьею-то услугой. Тут чей-то замешался произвол, И кто-то вроде рока, вроде друга Его под пулю чешскую подвел... В квартиру нашу были, как в компотник, Набуханы продукты разных сфер: Швея, студент, ответственный работник, Певица и смирившийся эсер. Я знал, что эта женщина к партийцу. Партиец приходился ей родней. Узнав, что он не скоро возвратится, Она уселась с книжкой в проходной. Она читала, заслонив коптилку, Ложась на нас наплывом круглых плеч. Полпотолка срезала тень затылка. Нам надо было залу пересечь. Мы шли, как вдруг: "Спекторский, мы знакомы" Высокомерно раздалось нам вслед, И, не готовый ни к чему такому, Я затесался третьим в тете-а-тете. Бухтеева мой шеф по всей проформе, О чем тогда я не мечтал ничуть. Перескажу, что помню, попроворней, Тем более, что понял только суть. Я помню ночь, и помню друга в краске, И помню плошки утлый фитилек. Он изгибался, точно ход развязки Его по глади масла ветром влек. Мне бросилось в глаза, с какой фриволью Невольный вздрог улыбкой погася, Она шутя обдернула револьвер И в этом жесте выразилась вся. Как явственней, чем полный вздох двурядки, Вздохнул у локтя кожаный рукав, А взгляд, косой, лукавый взгляд бурятки, Сказал без слов: "мой друг, как ты плюгав!" Присутствие мое их не смутило. Я заперся, но мой дверной засов Лишь удесятерил слепую силу Друг друга обгонявших голосов. Был разговор о свинстве мнимых сфинксов, О принципах и принцах, но весом Был только темный призвук материнства В презреньи, в ласке, в жалости, во всем. "Вы вспомнили рождественских застольцев?.. Изламываясь радугой стыда, Гремел вопрос. Я дочь народовольцев. Вы этого не поняли тогда?" Он отвечал... "Но чтоб не быть уродкой, Рвалось в ответ, ведь надо ж чем-то быть?" И вслед за тем: "Я родом патриотка. Каким другим оружьем вас добить?.." Уже мне начинало что-то сниться (Я, видно, спал), как зазвенел звонок. Я выбежал, дрожа, открыть партийцу И бросился назад что было ног. Но я прозяб, согреться было нечем, Постельное тепло я упустил. И тут лишь вспомнил я о происшедшем. Пока я спал, обоих след простыл.

Второе рождение

(1930 - 1931)

1

Волны

Здесь будет все: пережитое, И то, чем я еще живу, Мои стремленья и устои, И виденное наяву. Передо мною волны моря. Их много. Им немыслим счет. Их тьма. Они шумят в миноре. Прибой, как вафли, их печет. Весь берег, как скотом, исшмыган. Их тьма, их выгнал небосвод. Он их гуртом пустил на выгон И лег за горкой на живот. Гуртом, сворачиваясь в трубки, Во весь разгон моей тоски Ко мне бегут мои поступки, Испытанного гребешки. Их тьма, им нет числа и сметы, Их смысл досель еще не полн, Но все их сменою одето, Как пенье моря пеной волн. Здесь будет спор живых достоинств, И их борьба и их закат, И то, чем дарит жаркий пояс И чем умеренный богат. И в тяжбе борющихся качеств Займет по первенству куплет За сверхъестественную зрячесть Огромный берег кобулет. Обнявший, как поэт в работе, Что в жизни порознь видно двум, Одним концом ночное поти, Другим светающий батум. Умеющий, так он всевидящ, Унять, как временную блажь, Любое, с чем к нему не выйдешь: Огромный восьмиверстный пляж. Огромный пляж из голых галек На все глядящий без пелен И зоркий, как глазной хрусталик, Незастекленный небосклон. Мне хочется домой, в огромность Квартиры, наводящей грусть. Войду, сниму пальто, опомнюсь, Огнями улиц озарюсь. Перегородок тонкоребрость Пройду насквозь, пройду, как свет. Пройду, как образ входит в образ И как предмет сечет предмет. Пускай пожизненность задачи, Врастающей в заветы дней, Зовется жизнию сидячей, И по такой, грущу по ней. Опять знакомостью напева Пахнут деревья и дома. Опять направо и налево Пойдет хозяйничать зима. Опять к обеду на прогулке Наступит темень, просто страсть. Опять научит переулки Охулки на руки не класть. Опять повалят с неба взятки, Опять укроет к утру вихрь Осин подследственных десятки Сукном сугробов снеговых. Опять опавшей сердца мышцей Услышу и вложу в слова, Как ты ползешь и как дымишься. Встаешь и строишься, Москва. И я приму тебя, как упряжь, Тех ради будущих безумств, Что ты, как стих, меня зазубришь, Как быль, запомнишь наизусть. Здесь будет облик гор в покое. Обман безмолвья, гул во рву; Их тишь; стесненное, крутое Волненье первых рандеву. Светало. За Владикавказом Чернело что-то. Тяжело Шли тучи. Рассвело не разом. Светало, но не рассвело. Верст за шесть чувствовалась тяжесть Обвившей выси темноты, Хоть некоторые, куражась, Старались скинуть хомуты. Каким-то сном несло оттуда. Как в печку вмазанный казан, Горшком отравленного блюда Внутри дымился Дагестан. Он к нам катил свои вершины И, черный сверху до подошв, Так и рвался принять машину Не в лязг кинжалов, так под дождь. В горах заваривалась каша. За исполином исполин, Один другого злей и краше, Спирали выход из долин. Зовите это как хотите, Но все кругом одевший лес Бежал, как повести развитье, И сознавал свой интерес. Он брал не фауной фазаньей, Не сказочной осанкой скал, Он сам пленял, как описанье, Он что-то знал и сообщал. Он сам повествовал о плене Вещей, вводимых не на час, Он плыл отчетом поколений, Служивших за сто лет до нас. Шли дни, шли тучи, били зорю, Седлали, повскакавши с тахт, И в горы рощами предгорья И вон из рощ, как этот тракт. И сотни новых вслед за теми, Тьмы крепостных и тьмы служак, Тьмы ссыльных, имена и семьи, За родом род, за шагом шаг. За годом год, за родом племя, К горам во мгле, к горам под стать Горянкам за чадрой в гареме, За родом род, за пядью пядь. И в неизбывное насилье Колонны, шедшие извне, На той войне черту вносили, Не виданную на войне. Чем движим был поток их? Тем ли, Что кто-то посылал их в бой? Или, влюбляясь в эту землю, Он дальше влекся сам собой? Страны не знали в Петербурге, И злясь, как на сноху свекровь, Жалели сына в глупой бурке За чертову его любовь. Она вселяла гнев в отчизне, Как ревность в матери, но тут Овладевали ей, как жизнью, Или как женщину берут. Вот чем лесные дебри брали, Когда на рубеже их царств Предупрежденьем о дарьяле Со дна оврага вырос ларс. Все смолкло, сразу впав в немилость, Все стало гулом: сосны, мгла... Все громкой тишиной дымилось, Как звон во все колокола. Кругом толпились гор отроги, И новые отроги гор Входили молча по дороге И уходили в коридор. А в их толпе у парапета Из-за угла, как пешеход, Прошедший на рассвете млеты, Показывался небосвод. Он дальше шел. Он шел отселе, Как всякий шел. Он шел из мглы Удушливых ушей ущелья Верблюдом сквозь ушко иглы. Он шел с котомкой по дну балки, Где кости круч и облака Торчат, как палки катафалка, И смотрят в клетку рудника. На дне той клетки едким натром Травится Терек, и руда Орет пред всем амфитеатром От боли, страха и стыда. Он шел породой, бьющей настежь Из преисподней на простор, А эхо, как шоссейный мастер, Сгребало в пропасть этот сор. Уж замка тень росла из крика Обретших слово, а в горах, Как мамкой пуганый заика, Мычал и таял девдорах. Мы были в Грузии. Помножим Нужду на нежность, ад на рай, Теплицу льдам возьмем подножьем, И мы получим этот край. И мы поймем в сколь тонких дозах С землей и небом входят в смесь Успех и труд, и долг, и воздух, Чтоб вышел человек, как здесь. Чтобы, сложившись средь бескормиц, И поражений, и неволь, Он стал образчиком, оформясь Во что-то прочное, как соль. Кавказ был весь как на ладони И весь как смятая постель, И лед голов синел бездонней Тепла нагретых пропастей. Туманный, не в своей тарелке, Он правильно, как автомат, Вздымал, как залпы перестрелки, Злорадство ледяных громад. И в эту красоту уставясь Глазами бравших край бригад, Какую ощутил я зависть К наглядности таких преград! О, если б нам подобный случай, И из времен, как сквозь туман, На нас смотрел такой же кручей Наш день, наш генеральный план! Передо мною днем и ночью Шагала бы его пята, Он мял бы дождь моих пророчеств Подошвой своего хребта. Ни с кем не надо было б грызться. Не заподозренный никем, Я вместо жизни виршеписца Повел бы жизнь самих поэм. Ты рядом, даль социализма. Ты скажешь близь? Средь тесноты, Во имя жизни, где сошлись мы, Переправляй, но только ты. Ты куришься сквозь дым теорий, Страна вне сплетен и клевет, Как выход в свет и выход к морю, И выход в Грузию из млет. Ты край, где женщины в Путивле Зегзицами не плачут впредь, И я всей правдой их счастливлю, И ей не надо прочь смотреть. Где дышат рядом эти обе, А крючья страсти не скрипят И не дают в остатке дроби К беде родившихся ребят. Где я не получаю сдачи Разменным бытом с бытия, Но значу только то, что трачу, А трачу все, что знаю я. Где голос, посланный вдогонку Необоримой новизне, Весельем моего ребенка Из будущего вторит мне. Здесь будет все: пережитое В предвиденьи и наяву, И те, которых я не стою, И то, за что средь них слыву. И в шуме этих категорий Займут по первенству куплет Леса аджарского предгорья У взморья белых кобулет. Еще ты здесь, и мне сказали, Где ты сейчас и будешь в пять, Я б мог застать тебя в курзале, Чем даром языком трепать. Ты б слушала и молодела, Большая, смелая, своя, О человеке у предела, Которому не век судья. Есть в опыте больших поэтов Черты естественности той, Что невозможно, их изведав, Не кончить полной немотой. В родстве со всем, что есть, уверясь И знаясь с будущим в быту, Нельзя не впасть к концу, как в ересь, В неслыханную простоту. Но мы пошажены не будем, Когда ее не утаим. Она всего нужнее людям, Но сложное понятней им. Октябрь, а солнце, что твой август, И снег, ожегший первый холм, Усугубляет тугоплавкость Катящихся как вафли волн. Когда он платиной из тигля Просвечивает сквозь листву, Чернее лиственицы иглы, И снег ли то по существу? Он блещет снимком лунной ночи, Рассматриваемой в обед, И сообщает пошлость сочи Природе скромных кобулет. И все ж, то знак: зима при дверях, Почтим же лета эпилог. Простимся с ним, пойдем на берег И ноги окунем в белок. Растет и крепнет ветра натиск, Растут фигуры на ветру. Растут и, кутаясь и пятясь, Идут вдоль волн, как на смотру. Обходят линию прибоя, Уходят в пены перезвон, И с ними, выгнувшись трубою, Здоровается горизонт.

2

Баллада

Дрожат гаражи автобазы, Нет-нет, как кость, взблеснет костел. Над парком падают топазы, Слепых зарниц бурлит котел. В саду табак, на тротуаре Толпа, в толпе гуденье пчел. Разрывы туч, обрывки арий, Недвижный Днепр, ночной подол. "пришел", летит от вяза к вязу, И вдруг становится тяжел Как бы достигший высшей фазы Бессонный запах матиол. "Пришел", летит от пары к паре, "Пришел", стволу лепечет ствол. Потоп зарниц, гроза в разгаре, Недвижный Днепр, ночной подол. Удар, другой, пассаж, и сразу В шаров молочный ореол Шопена траурная фраза Вплывает, как больной орел. Под ним угар араукарий, Но глух, как будто что обрел, Обрывы донизу обшаря, Недвижный Днепр, ночной подол. Полет орла, как ход рассказа. В нем все соблазны южных смол И все молитвы и экстазы За сильный и за слабый пол. Полет сказанье об икаре. Но тихо с круч ползет подзол, И глух, как каторжник на каре, Недвижный Днепр, ночной подол. Вам в дар баллада эта, гарри. Воображенья произвол Не тронул строк о вашем даре: Я видел все, что в них привел. Запомню и не разбазарю: Метель полночных матиол. Концерт и парк на крутояре. Недвижный Днепр, ночной подол.

Вторая баллада

На даче спят. В саду, до пят Подветренном, кипят лохмотья. Как флот в трехъярусном полете, Деревьев паруса кипят. Лопатами, как в листопад, Гребут березы и осины. На даче спят, укрывши спину, Как только в раннем детстве спят. Ревет фагот, гудит набат. На даче спят под шум без плоти, Под ровный шум на ровной ноте, Под ветра яростный надсад. Льет дождь, он хлынул с час назад. Кипит деревьев парусина. Льет дождь. На даче спят два сына, Как только в раннем детстве спят. Я просыпаюсь. Я объят Открывшимся. Я на учете. Я на земле, где вы живете, И ваши тополя кипят. Льет дождь. Да будет так же свят, Как их невинная лавина... Но я уж сплю наполовину, Как только в раннем детстве спят. Льет дождь. Я вижу сон: я взят Обратно в ад, где все в комплоте, И женщин в детстве мучат тети, А в браке дети теребят. Льет дождь. Мне снится: из ребят Я взят в науку к исполину, И сплю под шум, месящий глину, Как только в раннем детстве спят. Светает. Мглистый банный чад. Балкон плывет, как на плашкоте. Как на плотах, кустов щепоти И в каплях потный тес оград. (я видел вас раз пять подряд.) Спи, быль. Спи жизни ночью длинной. Усни, баллада, спи, былина, Как только в раннем детстве спят. Лето Ирпень это память о людях и лете, О воле, о бегстве из-под кабалы, О хвое на зное, о сером левкое И смене безветрия, ведра и мглы. О белой вербене, о терпком терпеньи Смолы; о друзьях, для которых малы Мои похвалы и мои восхваленья, Мои славословья, мои похвалы. Пронзительных иволог крик и явленье Китайкой и углем желтило стволы, Но сосны не двигали игол от лени И белкам и дятлам сдавали углы. Сырели комоды, и смену погоды Древесная квакша вещала с сучка, И балка у входа ютила удода, И, детям в угоду, запечье сверчка. В дни съезда шесть женщин топтали луга. Лениво паслись облака в отдаленьи. Смеркалось, и сумерек хитрый маневр Сводил с полутьмою зажженный репейник, С землею саженные тени ирпенек И с небом пожар полосатых панев. Смеркалось, и, ставя простор на колени, Загон горизонта смыкал полукруг. Зарницы вздымали рога по-оленьи, И с сена вставали и ели из рук Подруг, по приходе домой, тем не мене От жуликов дверь запиравших на крюк. В конце, пред отъездом, ступая по кипе Листвы облетелой в жару бредовом, Я с неба, как с губ, перетянутых сыпью, Налет недомолвок сорвал рукавом. И осень, дотоле вопившая выпью, Прочистила горло; и поняли мы, Что мы на пиру в вековом прототипе На пире Платона во время чумы. Откуда же эта печаль, диотима? Каким увереньем прервать забытье? По улицам сердца из тьмы нелюдимой! Дверь настежь! За дружбу, спасенье мое! И это ли происки Мэри арфистки, Что рока игрою ей под руки лег И арфой шумит ураган аравийский, Бессмертья, быть может, последний залог.

Смерть поэта

Не верили, считали бредни, Но узнавали от двоих, Троих, от всех. Равнялись в строку Остановившегося срока Дома чиновниц и купчих, Дворы, деревья, и на них Грачи, в чаду от солнцепека Разгоряченно на грачих Кричавшие, чтоб дуры впредь не Совались в грех, да будь он лих. Лишь был на лицах влажный сдвиг, Как в складках порванного бредня. Был день, безвредный день, безвредней Десятка прежних дней твоих. Толпились, выстроясь в передней, Как выстрел выстроил бы их. Ты спал, постлав постель на сплетне, Спал и, оттрепетав, был тих, Красивый, двадцатидвухлетний, Как предсказал твой тетраптих. Ты спал, прижав к подушке щеку, Спал со всех ног, со всех лодыг Врезаясь вновь и вновь с наскоку В разряд преданий молодых. Ты в них врезался тем заметней, Что их одним прыжком достиг. Твой выстрел был подобен Этне В предгорьи трусов и трусих.

3

Годами когда-нибудь в зале концертной

Годами когда-нибудь в зале концертной Мне Брамса сыграют тоской изойду. Я вздрогну, я вспомню союз шестисердый, Прогулки, купанье и клумбу в саду. Художницы робкой, как сон, крутолобость, С беззлобной улыбкой, улыбкой взахлеб, Улыбкой, огромной и светлой, как глобус, Художницы облик, улыбку и лоб. Мне Брамса сыграют, я вздрогну, я сдамся, Я вспомню покупку припасов и круп, Ступеньки террасы и комнат убранство, И брата, и сына, и клумбу, и дуб. Художница пачкала красками траву, Роняла палитру, совала в халат Набор рисовальный и пачки отравы, Что "басмой" зовутся и астму сулят. Мне Брамса сыграют, я сдамся, я вспомню Упрямую заросль, и кровлю, и вход, Балкон полутемный и комнат питомник, Улыбку, и облик, и брови, и рот. И вдруг, как в открывшемся в сказке сезаме, Предстанут соседи, друзья и семья, И вспомню я всех, и зальюсь я слезами, И вымокну раньше, чем выплачусь, я. И станут кружком на лужке интермеццо, Руками, как дерево, песнь охватив, Как тени, вертеться четыре семейства Под чистый, как детство, немецкий мотив.