За спиной послышался шум подъезжающей машины. Черноусов машинально остановился, но не оглянулся. Открылась дверца. Знакомый голос произнес:

– Садись, ты же еле на ногах стоишь.

Черноусов шумно выдохнул воздух. Оказывается, ожидая гипотетических убийц, он сделал глубокий вдох, словно перед прыжком в воду.

– Степаныч, – сказал Виктор, – какого черта вам надо? Все, что вы могли, вы уже сделали.

– Дурак, – беззлобно ответил он. – Я же тебя спас. Тебе приговор был подписан, как только ты там объявился.

Черноусов подошел к машине.

– Садись, садись.

Черноусов сел и сказал:

– Мне кажется, приговор был подписан еще до прилета этой дамочки. Знаете, как отработанный материал. Не нужен – в урну. Погребальную. Спи спокойно, дорогой товарищ, ты честно выполнил свой долг перед родиной и начальством.

Лисицкий промолчал.

– А куда мы едем? – спросил Виктор.

– Ко мне. Одному тебе сегодня ночевать не стоит. Мало ли… Хотя, думаю, они тебя оставят в покое. Пока, во всяком случае.

– Это обнадеживает… – пробормотал Черноусов. – И долго ли это «пока» продлится?

– Поживем – увидим, – ответствовал его начальник. Теперь уже почти бывший. – Ты зря так трагически воспринял предложение, – заметил он. – Кто знает, как жизнь обернется? Может быть, еще будешь благодарить: и меня, и его.

– Думаю, это была ваша идея? – спросил Виктор. – Насчет Израиля.

Он кивнул.

– И что? Он так легко согласился?

– По твоей милости.

– В каком смысле? – Черноусов не понял. – Почему по моей?

– Если бы ты приехал один… Впрочем, я уже говорил.

Они свернули на проспект Кирова, залитый светом и полный праздношатающихся, несмотря на позднее время.

– Я смотрю – он вас слушается. Чем же это вы на него так действуете? – поинтересовался Черноусов. – У вас что, гипнотические способности открылись, Степаныч?

– Мало ли… – туманно произнес Лисицкий. – У всякого божка, знаешь ли, есть тайные грешки.

– Все-таки, отвезите меня домой, – сказал Виктор. – Я хочу побыть один.

Лисицкий пожал плечами, и они поехали в сторону черноусовского дома, не обсуждая более проблемы сегодняшнего вечера. Только уже у подъезда, он сказал:

– К Селезневой постарайся не показываться. Неделю, по крайней мере. Можешь черкануть записку, я передам, – он усмехнулся. – Начальник обязан помнить адреса своих подчиненных, – и помрачнев, добавил: – Твое счастье, что они не знают о ваших отношениях с Наташей. И ее тоже.

Черноусов вышел из машины.

– Виктор!

Черноусов повернулся. И Николай Степанович Лисицкий повторил:

– Да, Витюша. Ты еще будешь благодарить меня. И, знаешь ли, каталог этот долбанный отдашь мне… Когда почувствуешь себя в безопасности, – добавил он.

Лучше быть богатым и бедным, чем больным и здоровым.

Сия сентенция, при всем ее внешнем идиотизме, с некоторых пор казалась Виктору Черноусову исполненной глубокого смысла. Афоризм выдал однажды, лет десять тому назад, его многопьющий друг Игорь Родимцев. Конечно, хотел он сказать – лучше быть бедным и здоровым, чем богатым и больным. Но в момент произнесения в одурманенной алкоголем голове видимо, перегорел какой-то предохранитель, и сказал он то, что сказал.

А глубинный смысл фразы, с точки зрения Черноусова, заключался в том, что «богатым и бедным» относится к экономическому состоянию человека, а «здоровым и больным» – к состоянию здоровья. Так вот: лучше думать о состоянии желудка, чем о состоянии бумажника.

Все это пришло ему в голову сегодня вечером. По CNN показывали престарелого миллиардера Реймонда Галлера. Бодрый журналист Билл Уитворд эффектно контрастировал с дряхлым Галлером, рассказывавшим о нелегком пути бизнесмена, всю жизнь имевшего дело с русскими коммунистами.

Черноусов смотрел программу новостей, вяло сочувствуя старику. У Реймонда было печальное лицо насильно обритого галицийского раввина, прозрачные, по-младенчески светлые глаза и высокий надтреснутый голос. Ему бы о вечном думать, внуков (или правнуков) нянчить. А он все об экономике, о доходах и перспективах… В эту самую минуту весельчак Билл, словно подслушав мысли Виктора, оптимистично сообщил о том, что мистер Галлер вчера отправился в Израиль, в Иерусалим, куда он давно уже стремился всем своим еврейским сердцем и откуда через два дня собирается нанести последний (по всей видимости) визит в Россию. После этого бодрая улыбка Уитворда на экране сменилась площадью перед Стеной Плача. Старый согнутый человек в молитвенном талесе и белой кипе приник к огромным камням, отполированным тысячелетними прикосновениями молящихся.