— Рая! Зачем туда? Не надо широко, — хрипло крикнул он ей.

— Почему не надо? Промеры делать будем — все равно рубить.

— Когда будем, тогда и вырубим где нужно. Чего зря губить.

— Вах, вах! Лес пожалел, — засмеялась Райхана, опускаясь рядом с Виктором. — Сам говорил: скоро затопит.

— Здесь не затопит. Если и подойдет вода, когда построят гидростанцию, то к самой кромке. Этот кустарник берег от размыва защитит. Нельзя его сводить под корень.

Райхана посмотрела на утомленное лицо техника, на прядь волос, прилипшую ко лбу, покачала головой.

— Зачем так гонишь? До вечера далеко. Лес жалеешь, а себя — нет. Совсем худой стал. Приехал — лицо круглый был.

Виктор смутился от неожиданной заботы, глянул на Райхану. Широкое веснушчатое лицо ее излучало неподдельную доброту. Из-под низко натянутого на лоб платка смотрели внимательные, чуть печальные глаза. Сколько ей лет: тридцать, тридцать пять? Что-то вроде этого. Начальница говорила, что живет одна себе на свете. Над девчонками-работницами, как наседка над цыплятами, квохчет, по-матерински заботится, не дает в обиду, а сама, когда надо, по-своему сердито отчитывает их.

Виктор попросил Райхану перегнать сверху лодку, а на промер только что проложенной линии взял с собой Асию. Когда они вышли к концевой вехе, он между прочим спросил у девушки:

— Слушай, как тебя все-таки зовут?

— Асия, — ответила она и посмотрела на него с недоумением. Лицо у нее невидное, сразу и внимания не обратишь: скуластенькое, подбородок лопаточкой. А вот глаза… Трудно сказать, что в них особенного. Но когда глядит на тебя — только их и видишь. Все лицо — одни глаза.

— Знаю, что Асия, — засмеялся Виктор. — А по-русски как?

— Асия.

— Не понимаешь ты, что ли? Ну Райхана — Рая, Галия — Галя. А тебя как?

— Я сказала: Асия! — И так глянула, что Виктору стало неловко.

Уже на другом берегу, закончив съемку, Виктор почувствовал усталость. Усталость сильную, настоящую: болели не только мускулы, по всему телу растекалась опустошающая слабость — отголосок недавнего душевного и физического напряжения.

Виктор повалился ничком, распугивая кузнечиков, подминая под себя луговое разнотравье. Долго лежал, бездумно покусывая горькую травинку. Перед ним возле кочки сновали черные земляные мураши. Важный жук полз по стеблю, нервно подрагивая усиками, словно прослушивал все вокруг. Басовито прогудев, на белую кашку сел шмель. Запустил внутрь цветка хоботок, напрягся, смешно поджимая рыжее брюшко меж задних широко расставленных лапок, густо припорошенных медвяной пыльцой.

Лес был далеко в стороне, молчаливый в безветрии. Где-то там, в глубине его, лениво куковала поздняя кукушка. Куковала глухо, вполголоса, не выговаривая своего непременного «к»: «Ту-тут… Ту-тут…» В этом безлюдье некому было задавать ей глупые вопросы о жизни, и она сама, одинокая, словно вопрошала призывно: «Кто тут?.. Кто тут?..»

Виктор перевернулся на спину и замер, прислушиваясь к говору близкой реки. Берег здесь был луговой, илистый, вода катилась вдоль него с чуть слышным шепотком. Только возле куста, сползшего по невысокому откосу еще в разлив, она все время журчала и взбулькивала. Да один конец топляка через равные промежутки времени окунался, выныривал и снова с протяжным вздохом погружался под воду.

День к исходу был тусклым, с размытыми далями. Солнце окуталось дымкой. И только на редких облаках, медленно скользящих по небу, играли робкие отсветы его предзакатных лучей.

Хорошо на прогретом мягком лугу. Виктор словно растворился во всем окружающем: прорастал травой, струился водой, плыл по небу легким облачком. Это было сладкое, полное отрешенности одиночество. Уже не угнетала тоска по чему-то неведомому, несбывшемуся, не тянуло в город, в говорливый людской поток. Это на брандвахте, в одиночной каюте, когда окутывали все вокруг синие сумерки, подкрадывалась к Виктору грусть-тоска. А сейчас ему хотелось лишь одного: долго-долго лежать вот так, ни о чем не думая.

В детстве, помнится, все было наоборот… У них в селе коров пасли поочередно, и Витьке часто приходилось ходить на пастьбу: за себя и за соседку, по рукам и ногам связанную детьми-малолетками. На дальних выпасах в минуты затишья Витька тогда впервые ощутил тоску по неведомым землям.

В то время происходящее вокруг откликалось в нем жаждой движения. Все увлекало, тянуло за собой: бегучие струи ручья, гудки паровоза на отдаленной железнодорожной ветке, плавный ход облаков по-над лесом, тракт, пылящий под колесами редких машин. Тогда-то, наверное, начала крепнуть в нем еще не осознанная тяга к плаваньям, хотя возле их села не было ни большого пруда, ни озера, ни мало-мальски приличной реки.

Виктор еще бы лежал, наслаждаясь тишиной и покоем, но его негромко окликнула Райхана. Девчата торопились домой.

Просматривая планшет с результатами съемки, Капитолина Тихоновна ничего не сказала Виктору. А Веньке поручила закрепить все на ватмане тушью. Поздно вечером, когда начальница наносила на план промерные поперечники-профили, Виктор тоже не дождался отзыва о своей работе.

В последний день промеров Капитолина Тихоновна вдруг сама вызвалась на засечки, объяснив это желанием тряхнуть стариной. Виктор догадался, что она все-таки решила проверить, насколько точно перенес он на план углы магистрали. Но начальница и в тот вечер промолчала. Виктор истолковал это в свою пользу, решив, что придраться маме Капе не к чему.