Шрифт:
– Знаю… Отбили, значит. Вот оно что. В «Ленивке», поди, потом вышибленные зубы метлой выметали…
– Да там народишко случился какой-то суетливый, - в порядке оправдания степенно молвил Тимофей.
– Сами под руку суются. Да еще этот господин идти с нами не пожелал.
– Он упирался и чушь нес, мы в него кружку мадеры влили, его развезло, - продолжал Федька.
– Решили - чем на Лубянку через пол-Москвы, лучше на Пречистенку, опять же - мало ли кто его с утра отыскивать примется, так лучше, чтобы у вас тут нашли, мало ли чье чадушко…
– Да уж, чадушко, - согласился с Федькой Архаров.
– Еще раз узнаю, что вы в «Ленивку» повадились, - ей-Богу, выпороть велю. И Клавароша с вами вместе.
– Так ведь для пользы дела!
– воскликнул обиженный Федька.
– И выпороть - для пользы дела. Опять же, конюшню обновить надо.
Архаров совсем недавно завел свой выезд и очень им гордился. Даже без дела порой заглядывал и к лошадям, и в каретный сарай. Кучера Сеньку ему самолично князь Волконский приобрел и подарил - Сенька славился тем, что при самой отчаянной гоньбе ни одной кареты еще не опрокинул. А гоньбы обер-полицмейстеру хватало - должность такая.
Никодимка застегнул овальные пряжки башмаков, и Архаров встал.
– Ты, Федька, не дурак, а хуже дурака, - сообщил он подчиненному.
– Дома, что ли, напиться нельзя? Вон полезай ко мне в третье жилье (тут он ткнул пальцем в потолок) и пей без продыху хоть неделю! Там пусто, бить некого, ломать нечего! А то от ваших проказ уже вся Москва стоном стонет!
– Так не собирались же, само вышло!
– вступился за друга Тимофей.
– Мы, ваша милость, тихонько посидеть хотели, без шума, ей-Богу, выпить по стопочке, закусить…
Никодимка, наслушавшийся подобных объяснений, интереса к ним более не имел. Сгребя в охапку шлафрок и рубаху, направился было из кабинета прочь, да оказался у окна и застрял.
– Барин Николай Петрович, к нам гости!
Шагнул к окну и Архаров. Очень не ко времени был бы еще один визит.
К воротам подъехала большая берлина, к которой сзади была привязана верховая лошадь, гнедая о трех белых чулках, на ней сидел мальчишка в ливрее. Кучер вступил в переговоры с дворовым мужиком, тем временем дверца открылась, и за кованой решеткой явилась долговязая фигура в преображенском мундире, очень знакомая, попрыгала, разгоняя кровь, нахлобучила треуголку…
– Тучков!
– воскликнул Архаров.
– Никодимка, дармоед, беги, лети, зови!
Но Никодимка уже бежал, летел, мчался по ступенькам.
– Федя, забери этого страдальца, - велел Архаров.
– Тащите его наверх, стул ему поставьте, да не забудьте запереть. Клаварош, ты останься.
Федька с Тимофеем подняли рыдающего Кирилу Вельяминова и, опять же под локотки, вывели на лестницу.
Никодимка доставил Левушку наверх с такой гордостью, будто сам привез его из Санкт-Петербурга сквозь ружейную пальбу и пушечный гром. И тут же вернулись Федька с Тимофеем.
Архаров встретил Левушку без внешнего восторга.
То есть, он, несомненно, был рад, очень рад - насколько вообще был способен к таким чувствам. Вот только проявить этого не умел и даже не хотел, ему казалось, что в открытых чувствах есть нечто неприличное и даже немного опасное.
Потому Архаров и смотрел сперва не в глаза молодому человеку, а себе под ноги.
– Николаша!
– завопил с порога привычный к таким нежностям Левушка, раскинул объятия и рухнул на старшего друга, словно покачнувшаяся и слетевшая с невысокого постамента статуя в полтора человеческих роста.
Был он с дороги помят, устал, но так же голосист, и тут же потребовал подавать фрыштик, гречневой каши непременно, потребовал кофею со сливками, и послал Никодимку в карету - там у него петербургские конфекты, десять фунтов конфект в нарочно купленном коробе, и, вдруг забыв про конфекты, разволновался - есть ли в архаровском особняке клавикорды. Понятное дело, их не было. Архаров даже не знал, где такое добро покупают.
Наконец ему удалось дознаться у восторженного Левушки - тот выпросился в отпуск и примчался в Москву врачевать сердечную рану. Какую именно - не сказал, и Архаров заподозрил было, что виной всему юная смольнянка, исторгающая из арфы божественные звука, но не угадал - Левушка уставился на него круглыми глазами и честно задумался: какая такая смольнянка? Ведь это было давно, еще до похода на чумную Москву, и он тогда был так молод, делал такие дурачества! Где их все упомнить?!
– А тебя уж вся Москва знает!
– прервав бессловесную критику своей миновавшей молодости, неожиданно воскликнул Левушка.
– У кого не спросишь, где дом господина Архарова, все на Пречистенку посылают!
Никодимка!
– Он на поварню побежал, - сказал Архаров.
– Ты хоть обернись да на товарищей своих взгляни. Или забыл?
– Нет, я вас не забыл, - дрогнувшим голосом сказал Левушка Федьке, Тимофею и Клаварошу.
– Ребята, братцы, да что же вы? Ну, давайте… давайте без чинов!