Неожиданно резкое круговое движение воздуха по наосу заставило настоятеля открыть глаза. Свечи ярко вспыхнули, язычки пламени задёргались, затрещали, "заплакал" воск. Чьи-то глухие шаги и шорох одежды заставили священника обернуться на потемневшую от копоти дверь исповедальни.

Позднее появление прихожанина вывело его из молитвенного состояния. Какому-то грешнику понадобилось срочно покаяться...

Отец Максимилиан нехотя поднялся.

Он вошёл в тесную кабинку и сел на скамью, сложив руки на животе, слишком туго обтянутом белым хабитом. Свет от свечей проникал сквозь решётку и бледными пятнами ложился на его морщинистые ладони. Отец Максимилиан тяжело вздохнул и смежил веки, снова погружаясь в себя.

– Сколько времени прошло со дня последней исповеди, дитя моё?
– строго спросил священник.

Но глубокий низкий голос и страшные слова вывели его из самосозерцания.

– Я принял демона, святой отец.

Настоятель открыл глаза. По спине пробежал холодок.

– Которого из семи, сын мой? Был ли это Асмодей, разлагающий душу похотью? Валефор, подбивающий к воровству? Бельфегор - повелитель праздности, Велиар - демон лжи, или же гнев, очерняющий сердце...

– Вы не поняли, святой отец, - перебил гость.
– Этот демон так же телесен, как вы или я.

– Какой бы грех ты ни совершил, Бог простит его, если ты пройдёшь обряд очищения, пропоёшь триста псалмов, будешь поститься и вернёшься в лоно церкви...
– принялся наставлять отец Максимилиан.

Но грешник прервал заботливые речи старика:

– Для меня нет возвращения в лоно церкви. Слишком поздно.

С каждым словом, доносившимся из-за решётки, в душу старого исповедника проникал страх перед чем-то необъяснимым, отличным от всего, что он знал, отличным от его Бога.

– Тогда зачем ты явился сюда, сын мой?
– вымолвил священник, сдерживая дрожь в голосе.

– Я пришёл не исповедаться, а спросить! Спросить человека, некогда давшего мне кров и надежду, единственного, кто искренне любил меня...

Сердце отца Максимилиана отчего-то тоскливо заныло.

– Я желаю помочь, сын мой. Ещё не поздно всё изменить. Усердная молитва творит чудеса...

– Не глупите, святой отец, - возразил грешник.
– Я старый крестоносец. Всю жизнь я носился по выжженной пустыне, защищая паломников, ел один хлеб, пил только воду и каждый день усердно молился! Меч и плащ - вот всё, чем я владел, но мне того хватало, ибо я был свободен духом. Но сегодня я спрашиваю вас: было это служением ближнему или служением себе? Я жертвовал собой во благо христиан или приносил всех остальных им в жертву? Все мы, так или иначе, до поры находимся между двумя служениями. Но рано или поздно наступает день, когда нам приходится выбирать.

Странный гость глубоко вздохнул...

– Я сделал свой выбор, и в благодарность за заслуги получил от моего покровителя землю, замок, власть и много денег. Я вкусил всё, что даёт богатство - грехи, страсти - и пресытился этим! Молитвы забыты, и осталось одно желание - продлить эту жизнь со всеми её пороками. Иногда голос Всевышнего пробивался сквозь иные голоса, сквозь ночные кошмары. Порой меня грызла совесть, и однажды стало страшно, как никогда прежде. Но было уже слишком поздно. Невозможно отказаться от клятвы. Она подчиняла моё тело через бешеную боль. Я слышал, как трещат мои кости в объятиях зверя, а разум пылает от ледяного прикосновения скользкого раздвоенного языка. Он душил меня в темноте. И одной страшной ночью я умер полусгнившим стариком на ложе со шлюхой...

Тот, кто сидел с другой стороны, приблизил лицо к решётке. Из-под капюшона на отца Максимилиана глянули тёмные глаза без единого намёка на искру света.

– Посмотрите на меня, святой отец! Видите, кем я стал?

Крестоносец скинул капюшон. Перед отцом Максимилианом застыло лицо - смуглое, с заострёнными чертами, широкими скулами и выдающимся вперед подбородком, с тёмными провалами глазниц под нависающими бровями. Лоб пересекали четыре борозды, похожие на шрамы от когтей крупного хищника. На решётку легла шестипалая ладонь.

– Так послушайте, через что мне пришлось пройти!

Отец Максимилиан отпрянул к стене.

– Какой бы порок ни осквернил твою душу, боль твоя очистила её...- пролепетал настоятель, желая поскорее выпроводить грешника.

Уголок рта пришельца подрагивал. В глубоко посаженных глазах мелькнуло нетерпение.

– Помните мальчика-сироту, которого вы приютили много лет назад? Как и других сирот. А помните, что было потом? Помните, как во имя Христа вы отправляли нас в ад...

...Тридцать тысяч детей под Вандомом, десять тысяч пришли из Германии. Босые, с непокрытыми головами, на холщовых рубахах нашиты матерчатые кресты. Звонкие голоса юных крестоносцев, распевающих гимны во славу своего Бога, взлетали над пёстрыми флагами с ликом Спасителя. Мы были чисты и бескорыстны в отличие от взрослых рыцарей. Мне было одиннадцать. Стефану, нашему вождю, тринадцать. Кто-то погиб во время перехода через Альпы. Кому-то повезло, им удалось вернуться домой из Марселя. Но я пошёл до конца. Все тяготы походной жизни: голод, жажда, болезни, сотни лиг пешком, и море... Море, которое не расступилось перед нами! Два марсельских купца, Гийом и Гуго, посадили нас на корабли. Семь кораблей, по семьсот человек на каждом, отчалили от французского берега. Два из них затонули вместе со всеми, кто плыл на них. Остальных купцы продали работорговцам в Египте. Я был там, под Дамиеттой, в 1219 году от Рождества Христова! Почти год мы осаждали крепость. Это случилось во время штурма башни, контролировавшей доступ в Нил. Мы стояли лагерем на левом берегу. Усталость, зной, орды сарацинов - это был настоящий ад, но я запер страх на дне сердца, представляя, как рыцари в сияющих доспехах встанут на страже Гроба Господня. И вот, когда суда крестоносцев уже вошли в дельту... Мгновенная вспышка! А потом всё померкло. И явился Он. Во всём ужасном блеске и великолепии, сверкая доспехами и рогатым шлемом, с холодной усмешкой на тёмном прекрасном лике. Это был Он, отец Максимилиан! И Он посвятил меня огненным мечом, укоротив мне левую ногу. Это был Завет через адскую ослепляющую боль, это была моя клятва. А потом... озарение! Опьянённый болью, в ужасном рогатом лике я узнал самого себя! И я принял! Во имя новой судьбы, начертанной Его сильной рукой, во имя нового рождения. Принял его, как сын принимает отца. Как когда-то принял вас, отец Максимилиан. Но вы, мой отец, предали меня...

В голосе звучали боль и угроза.

– Любовь... Сладкая сказка, рассказанная любящими губами. Любовь, одна и та же, но такая разная. Сколько боли, сколько страданий! Мне предназначено было многократно умирать на алтаре чужого вожделения в руках адских бестий. Теперь я страшен и силен, потому что в моем сердце нет любви. И так намного проще. Вся моя любовь к ближним оказалась мартовским снегом, который, растаяв, превратился в мерзкую жижу. Злоба поселилась в сердце, и серой крысой прогрызла его. Слышите, как отвратительно она пищит, высунув окровавленную морду?!