Он с трудом поднялся на ноги и увидел зияющую воронку, наполненную огнём, на том месте, где стоял их дом, дома соседей, разломанные, словно мёртвые зубы, и саму улицу, заваленную мусором.

Он вытер слёзы, которые полились из его глаз, и увидел, что они стали чёрными от сажи и пепла. Он положил одну руку на грудь и почувствовал, что из его рубашки торчит кусок дерева. От простого прикосновения к нему грудь пронзила жгучая боль.

— Путешественник…

Кто-то звал его, только они его не звали. Они даже не повышали голоса. Это был как будто шёпот, который он как-то умудрялся слышать за рёвом огня и бомбардировщиков и за человеческими криками.

— Путешественник…

Он повернулся и увидел человека, идущего сквозь пламя. Мужчину, одетого в чёрный костюм и шляпу-котелок и держащего в руках зонтик.

А потом он потерял сознание.

— Я не мог помешать этому, — сказал Майкл, обхватив голову руками. — Я думал, что, может быть, у меня получится, но это всё равно произошло. Всё произошло.

Гвен вздрогнула, и волосы на её шее встали дыбом от напряжения, хотя она пока не могла понять, почему. Оуэн ушёл из конференц-зала, сообщив, что ему надо «пойти кое-что проверить», поэтому вместе с Майклом их осталось трое.

Гвен не хотелось верить ни одному его слову; ей хотелось думать, что это какая-то тщательно продуманная фантазия, и более молодая и менее опытная Гвен могла бы в это поверить, но она знала лучше. Ей нравилось думать, что она хорошо умеет судить о честности, что она всегда знает, когда люди лгут; это пришло с опытом работы. Она знала, что Майкл говорит правду.

— Ладно, — сказала она. — Потом ты оказался здесь? После взрыва? Это тогда ты очнулся тут?

— Нет… не знаю, — ответил Майкл. — Я так не думаю.

— А что насчёт того, что было до… — Гвен замялась. Ей следовало быть осторожной в словах. — До 1941 года. Где ты был до того, как обнаружил себя в 1941-м? Что случилось в 1953-м?

Он пока не осмеливался открыть глаза. Сначала речь была не более чем непонятным бормотанием, которое, казалось, отзывалось эхом, как будто разговор шёл в пещере или соборе, но в конце концов он смог разобрать и слова.

Он слышал мужской голос.

— Ладно, Маргарет, если быть откровенным, то, если он корчит из себя недотрогу, то я бы бросил его, как горячий кирпич. Такие мужчины не стоят внимания.

— Я знаю, — теперь женский голос. — Но я и правда очень ждала танцев. Он свинья.

— Он хуже свиньи, Маргарет, он боров. Тупой мудак. Половина мужчин в госпитале отдали бы правую руку ради того, чтобы пойти на свидание с такой девчонкой, как ты.

— Половина мужчин?

— Ну ладно, половина мужчин, которые не знакомы с музыкальным театром, если ты понимаешь, что я имею в виду… Но ты понимаешь.

Оба засмеялись, но внезапно замолчали, когда Майкл застонал. Он чувствовал боль. В груди, в голове, в шее — фактически, ему не удавалось найти хоть одну часть своего тела, которая не болела бы. Вдобавок к этому, он был обезвожен. Язык напоминал наждачную бумагу, а на губах остался привкус крови.

— О, кто-то проснулся, — произнёс мужской голос. — Маргарет, пойди позови доктора Хатчинса, и я продемонстрирую свой врачебный такт.

— Держу пари, это так.

Занавеска открылась, и, когда Майкл впервые открыл глаза, ему показалось, будто он стоит перед прожектором. Белая вспышка света заставила его сердце биться быстрее, а потом формы и очертания начали медленно прорисовываться, пока Майкл наконец не увидел медбрата.

— Доброе утро, солнышко… Итак, вы можете просто назвать своё имя?

Майкл произнёс своё имя, но из его рта не вырвалось ни звука. Его горло по-прежнему было сухим, и он вдруг почувствовал, как у задней стенки его глотки что-то щекочет. Медбрат поднял три пальца на левой руке.

— Сколько пальцев я показываю?

— Т… три, — прошептал Майкл.

— Вы знаете, где находитесь?

Он кивнул.

— Вы помните, что случилось?

Он покачал головой. Что случилось? Почему он в больнице?

— Хорошо. Не двигайтесь. Просто оставайтесь здесь… Всё… Вы же не хотите нанести себе травмы… Итак, как зовут премьер-министра?

— Уинстон Черчилль, — прохрипел Майкл.

Медбрат расплылся в улыбке.

— Правильно, — сказал он. — Ладно, Майкл, я медбрат Коллинз. Медсестра Гейт пошла за доктором Хатчинсом. Она скоро вернётся.

Доктор Хатчинс оказался лысеющим мужчиной в пенсне и галстуке-бабочке, с копной белых волос на затылке. Над его лбом красовался неровный жёлтый шрам, который, решил Майкл, остался от травмы, полученной на войне; на первой войне. Он говорил коротко, как человек, который служил в войсках, так что это был не просто домысел. Но даже при этом в нём было что-то мягкое и успокаивающее, что-то, что позволило Майклу расслабиться.