Была первая неделя месяца тишрей, только что закончилось лето, последний урожай инжира уже был снят. Я вытерла пот со лба, поставила горшок на каменную ограду, опоясывающую колодец, и оглянулась. Вокруг толпились люди: женщины с кувшинами на плечах сновали взад-вперед, за их подолы цеплялись малыши.

Путники выстроились в очередь, желая наполнить бурдюки. Стайка мальчишек тянула за собой упрямого верблюда. На первый взгляд никто не обращал на меня особенного внимания. Но я привыкла доверять себе — образам, снам, сигналам, которые подавало тело, всем тем необычным способам, с помощью которых я познавала мир. Я настороженно ждала своей очереди.

Едва я привязала веревку к ручке горшка и начала опускать его в воду, за спиной у меня послышались шаги.

— Шалом, сестренка, — раздался знакомый голос.

— Иуда! — воскликнула я.

Он поймал веревку, которую я от удивления выпустила из рук.

— Так это ты следил за мной.

— Да, от самого твоего дома.

Я потянулась было обнять брата, но он отступил:

— Не здесь. Не стоит привлекать внимание.

Он похудел, загорел, кожа на лице задубела, словно козлиная шкура. Под правым глазом появился белесый шрам в форме скорпионьего хвоста. Иуда выглядел так, будто мир вцепился в него зубами, но потом, распробовав, счел слишком жилистым и выплюнул обратно. Пока брат вытаскивал мой кувшин из колодца, я заметила заткнутый за пояс кинжал и нервозность, с которой он постоянно оглядывался по сторонам.

— Идем, — позвал Иуда и двинулся вперед с кувшином в руках.

Я накинула покрывало на голову и поспешила за ним.

— Куда мы идем?

Брат направился к самой густонаселенной части Назарета, где в лабиринте узких улочек почти не было просветов между домами. Мы свернули в безлюдный переулок меж двух дворов, где уже стояли трое незнакомцев. Пахло ослами, мочой и забродившим инжиром.

Иуда подхватил меня и закружил.

— Ты по-прежнему красавица.

Я вопросительно посмотрела на мужчин.

— Они со мной, — пояснил он.

— Твои друзья-зелоты?

Он утвердительно кивнул.

— Нас сорок человек, мы живем на холмах и делаем все возможное, чтобы избавить Израиль от римских свиней с их прихвостнями. — Он улыбнулся и слегка поклонился.

— Звучит… — Я замялась, подбирая слово.

— Опасно?

— Я хотела сказать — безнадежно.

Он рассмеялся.

— Вижу, ты по-прежнему говоришь напрямик.

— Уверена, ты со своими зелотами — здоровенная заноза в боку Рима. Но заноза есть заноза, Иуда. Это ничто по сравнению с могуществом империи.

— Ты удивишься, узнав, насколько нас боятся. Мы умеем бунтовать, а римляне страшатся восстаний больше всего на свете. А знаешь, что самое важное? Так мы точно избавимся от Ирода Антипы. Если тетрарх не сможет поддерживать порядок, римские власти его заменят. — Он замолчал и бросил тревожный взгляд в начало переулка. — Ловить нас отрядили восемьдесят солдат, но за все эти годы никого не поймали. Некоторых, правда, убили.

— Значит, мой брат снискал себе дурную славу. — Я беззлобно пихнула его в плечо. — Хотя, разумеется, в Назарете о тебе не слыхали.

Он улыбнулся:

— К сожалению, моя слава ограничивается тремя городами: Сепфорисом, Тивериадой и Кесарией.

— Но, Иуда, подумай только, — начала я уже серьезно, — за тобой охотятся, ты спишь в пещерах и рискуешь жизнью. Не пора ли остепениться, завести жену и детей?

— Так ведь я женат. На Эсфири. Она живет с другими женами зелотов в Наине. В их доме полно детей, трое из которых мои. — Брат просиял. — У меня двое сыновей, Иешуа и Ионафан, и дочь, которую, как и тебя, зовут Ана.

Услышав о его детях, я подумала о Сусанне. Каждое воспоминание о ней ранило. С притворной радостью я воскликнула:

— Трое детей! Надеюсь когда-нибудь с ними познакомиться.

Брат с тоской вздохнул:

— Я много месяцев не видел Эсфири.

— Как и она тебя. — Я хотела напомнить ему, что это он ее оставил.

Раздались голоса и цоканье копыт, и рука Иуды инстинктивно потянулась к кинжалу. Потом брат потащил меня в глубь переулка.

— Как ты узнал, где меня найти? — спросила я.

— От Лави. Он о многом мне сообщает.

Значит, мой верный друг стал шпионом Иуды.

— Ты исчез из моей жизни, а теперь появился вновь. И явно не без причины.

Он нахмурился, и хвост скорпиона на щеке дернулся, словно изготовившись к бою.

— У меня дурные вести, сестра. Я пришел сообщить, что наша мать умерла.

Я не издала ни звука. Мне казалось, что я обратилась в облако, парящее на высоте птичьего полета, откуда все кажется мелким и незначительным. Лицо матери расплывалось далеко внизу.