Она подняла глаза, голос прозвучал негромко, но точно:

— Господин… ты ведь не хочешь по-прежнему выяснять со мной — было ли в этом хоть немного искренности?

И в этот миг рука Цзи Боцзая, сжимающая её шею, вздрогнула.

Будто под её словами — с её дыханием — в его сердце вдруг открылась щель. Не от злости, а от чего-то куда более страшного: от правды, которую он не хотел знать.

Да, всё сходилось.

Мин Сянь — старшая дочь рода Мин, прямая наследница великого дома Чаояна. Даже если судьба и швырнула её в бездну, — по логике, у неё должно было быть тысяча путей вернуться наверх. Сила, происхождение, связи.

Но она не выбрала ни один.

Она пошла во внутренний дворец да сы Му Сина — не как ученица, не как советник, а как… танцовщица. Добровольно опустилась на дно, чтобы попасть в его близость, быть рядом. Такую цену платят не из прихоти. Так само уничижаются только тогда, когда долг — больше, чем жизнь.

Так чем же она была обязана ему? Что случилось в прошлом? Кровная вина? Смерть матери? Предательство?

Ответов не было. Только липкое беспокойство, нарастающее с каждым ударом сердца.

Цзи Боцзай, сжав зубы, произнёс с холодной ясностью:

— Я ненавижу, когда из меня делают дурака. Когда за улыбками скрывают расчёт.

— Такой умный человек, как вы, — мягко ответила Мин И, всё так же спокойно — слишком спокойно, — похлопав по его всё ещё лежащей у себя на шее руке, — разве можно вас назвать дураком?

— Вы ведь и без того всё поняли. А что касается расплаты… — она чуть усмехнулась. — В этом нет нужды. Господин, мне и без вашей руки не жить долго. Зачем торопиться?

Цзи Боцзай замер.

Что-то в её голосе, в тоне — не мольба, не страх, не вызов. Смирение? Нет. Принятие.

Он вдруг перевёл взгляд на медную зеркальную пластину в комнате — старая вещь, местами потускневшая, но всё ещё отражающая правду. И увидел её. Женщину, сидящую спокойно, почти безжизненно. Глаза — не яркие, не злые, не отчаянные — просто… потухшие.

Тихая, сдержанная. Улыбка — слишком лёгкая, чтобы быть искренней. Всё лицо словно говорит: ничего уже не важно.

Да. Именно потому она и была такой спокойной.

Потому что знала — жить ей осталось недолго.

Но если бы… если бы она вдруг выжила?

Если бы всё пошло не так, как она сама себе напророчила — смогла бы она тогда сохранить ту же холодную отрешённость, с которой говорила сейчас? Сможет ли остаться равнодушной, когда жизнь снова даст ей шанс?

Цзи Боцзай резко отдёрнул руку и глубоко вдохнул.Голос его прозвучал коротко, глухо:

— Дай мне карту.

Мин И молча кивнула, поднялась и пошла за стол. Достала бумагу, чернила, кисть — и начала рисовать.

Каждая линия ложилась точно, уверенно. Не просто схема, а почти анатомия места. Для других Чаоян был городом. Для неё — телом, в котором она жила. Она помнила всё: где в саду стоит каменный фонарь, где у стены треснула плитка, где по ночам бродят сторожевые псы, а где во тьме горит забытый масляный светильник.

Она вложила в этот рисунок всё: внимание, память, опыт — и прощание.

Когда она протянула свиток, Цзи Боцзай взглянул на неё пристально: — Завтра… будет опасно?

— Будет, — спокойно ответила она, не поднимая взгляда. — Но не для тебя. Если повезёт, я ещё вернусь в Фэйхуачэн. Если нет… — она вздохнула и слабо улыбнулась, — прошу передать Синь Юнь, что я всё же… люблю Чаоян. Пусть живёт в Фэйхуачэне спокойно, как мечтала.

Он сжал губы, уже разворачиваясь, но на мгновение замер, снова взглянув на неё:

— И мне… ничего не хочешь сказать?

Мин И подняла глаза, взгляд её был ясен, как тихий свет у окна:

— Желаю вам, господин, всегда оставаться свободным. Никогда не стать ничьей марионеткой.

Это прозвучало как благословение.И как совет от того, кто однажды уже стал чужим оружием.

Цзи Боцзай фыркнул, будто хотел отмахнуться. Но глаза его были тёмными. Не гнева — нет. Чего-то другого.

Он сжал свиток в руке и резко развернулся. Ушёл.

Он — никогда не станет игрушкой в чужих руках. Напротив — весь этот мир, все люди, титулы и города… для него лишь инструменты. Инструменты для одной цели — мести.

Последний отблеск солнца исчез за краем неба, оставив после себя только глубокий предрассветный мрак. Мин И провела ночь в молчаливой подготовке. Ни сна, ни слов. Только точные, отточенные движения — как у воина перед последним боем.

На рассвете, когда Цинь Шанъу только вышел за порог, чтобы позвать отряд, он застыл. Мин И уже стояла у ворот, в полной тишине, как будто ждала его там с самого темна. Она опустила голову в знак уважения: