Сейчас сядет в кресло, приставит палец ко лбу и думает.

И как что он подумает, так это уж сейчас и сделалось, как он думал.

Так само собой и сделалось.

Скажем, подумал он про твой хутор, чтоб он загорелся, подумал, подумал; глядишь, -- и затлелся, затлелся хутор, сначала солома на сарае, потом еще там, где дальше, больше... Ты с водой, а он все думает да думает, -- и хот ты тут что хочешь-- так и сгорит хутор.

Или, скажем: я тебе друг, и ты мне друг; сидим вот хот сейчас, поем ли, разговариваем ли -- все как следует...

– - Кочерга, дескать, приятель!..

А ты мне:

– - "Зуй!"

Тихо так, хорошо.

А он сейчас в кресло, палец ко лбу и пошел, и пошел...

И вот хот ты мне точно приятель, а сейчас, и двух слов не сказав, саблю из ножен и -- Господи благослови -- бац!..

А я за пистолет...

И пошла война.

Ну, и много же он так зла сделал.

И главное -- никто не знал, как, почему, отчего, кто тут старается, потому что, говорю тебе, ничего он такого не делал, а только бывало сидит себе в кресле да думает.

Ну, и как все-таки был он пан, то панов не трогал; а зато бедным людям так плохо, так плохо приходилось, что и сказать нельзя.

Некоторые паны даже к нему потом нарочно стали ездить...

Приедет такой пан и говорит:

– - Ваша мосць, так и так, плохи мои дела.

– - А почему ваши дела плохи?

– - Да так, дескать, земельки мало, скотинки мало, хлопов мало.

Ну, ему, конечно, что ему стоит?!

Сейчас взял и сел в кресло.

Да. Сел, приставил палец ко лбу, подумал-подумал там, сколько надо -- минуту или две...

– - Поезжайте себе, дескать, пан. И как, дескать, вам не стыдно меня беспокоить?..

– - Что вы, помилуйте, как можно!

– - Нет, -- говорит -- вы меня напрасно беспокоили.

– - Да ей-богу, -- говорит, -- нет.

– - А вот же и да, -- говорит. -- Не угодно ли, -- говорит, -- расстегнуть вашу венгерку?
–

– - Извольте, -- говорит.

– - И, -- говорит, -- достаньте из потайного кармана пергамен.

И вот же правду скажу тебе хорошо знает человек, что у него в потайном кармане ничего нет, а точно...

– - Суньте, суньте, -- говорить, -- руку в карман.

Сунет и вытащить.

Да пергамен то совсем, как следует быть, с королевскими печатями, с подписями: "По-нашему дескать, королевскому слову ", или как это у нас там говорится, "такой-то назначается, дескать владельцем такого-то урочища... "

Вот тебе и все.

И ничего тут не поделаешь.

А главное -- сам король бывало глядит, глядит на свою подпись.

– - Дайте, -- скажет, -- мои очки.

Наденет очки, -- нет, точно, никак не иначе, что его подпись.

– - Ах ты Господи! Да, когда же это я, дескать, да как это я!..

А сделать ничего нельзя.

Подписался, -- значит и каюк тебе. Походи, походит около трона, сядет на трон, ну, и сейчас, конечно, разные у него другие дела.

Снимет очки.

– - Нате? -- говорит, -- мне и без того, дай Бог, впору управиться.

Известно -- разве у него мало дела?

А урочище, про которое в пергамене сказано, так за тем паном и останется.

И нужно тебе сказать, прошло так столько времени, что прикарманили паны, может половину Украины, а может, и больше.

Замки себе повыстроили, кареты из Кракова и на каждом пане как он бывало поедет в гости по соседству, может одного золота столько, что можно купить целое государство.

Да, так и гарцуют.

Даже самому королю, хоть он и добрый был, а иной раз завидно станет.

"Откуда это, -- думает, -- золота у нас столько? "

Думает, думает, а никак не догадается... Потому, как жил он в Варшаве может, конечно, сейчас утро настанет, сейчас, Господи благослови, не успел еще как следует лба перекрестить -- тут тебе министр, тут канцлер, гетман там, старосты, другой, третий...

А за каждым идет гайдук либо письмоводитель и несет целую охапку бумаг, так что иному и не в подъем,

И каждую бумагу нужно подписать и с каждым поговорить...

Э, да что тут! Где ему!..

Бывало вынет часы.

Паны министры, дескать, половина второго...

(Он всегда в это время обедал).

А министры:

– - Конечно, дескать, ваше королевское величество, мы это очень даже хорошо, дескать, понимаем, а только "ойчизна" прежде всего.

Сейчас у них и ойчизна.