Позади нашего дома были знаменитые Пионерские пруды, которые тогда многие по старинке называли Патриаршими. Мы с бабушкой почти каждый день гуляли по дорожкам садика вокруг большого пруда, на дальнем берегу которого стояла деревянная пристань. Летом от нее отплывали прогулочные лодки, и я безуспешно уговаривала бабушку покататься на них. Но лучше всего было в садике зимой. Пруд превращался в каток, где устанавливалась большая, сверкающая огнями елка и множество отдыхающих под музыку скользило по льду на коньках в самом центре Москвы. Особенно много там собиралось детей. Казалось, что весь этот каток с музыкой, елка, схваченные инеем деревья вокруг, — все это пришло из какой-то чудесной сказки, рассказывать которые моя бабушка была большая мастерица.

Лет с трех-четырех она начала учить меня грамоте. Я была ее последней ученицей, но, думаю, не самой прилежной. Занимались мы понемногу, но почти каждый день. К приходу родителей домой у нас бывал готов отчет о проделанной днем работе в виде исписанных моими каракулями страниц. В итоге годам к пяти я уже умела довольно сносно читать. После обычных детских книжек с картинками и букваря первой "настоящей" книгой для меня стал "Белеет парус одинокий" Валентина Катаева. Эту книгу в белом переплете с маленьким треугольником паруса среди синих волн на обложке я читала долго и не один раз. А прекрасные стихи Лермонтова, давшие ей название, выучила наизусть с помощью бабушки, которая объяснила мне, как надо, декламируя их, представлять себе и белеющий вдали парус, и "струю светлей лазури", и "луч солнца золотой".

Однако в педагогике бабушка явно не была консерватором, и наряду с детскими стихами в моем "репертуаре" следующей стала лермонтовская же "Царица Тамара". Не знаю, как это получилось, то ли благодаря литературным вкусам моей воспитательницы, то ли просто из-за мелодичности и ритмичности этого стихотворения, но в шесть лет я с вдохновением вещала о знаменитой царице, которая была "прекрасна как ангел небесный, как демон — коварна и зла". После того как я на высокой ноте поведала матери о приключениях царственной дамы, мне был дан осторожный, но твердый совет — почитать что-нибудь детское. К моему огорчению, большую книгу с произведениями Лермонтова у меня забрали, а ведь я уже приступила к "Демону"… Пришлось сменить репертуар, и через некоторое время с таким же жаром я рассказывала о Дяде Степе, так совершенно искренне и не поняв, чем же плоха царица Тамара.

Летом родители обычно снимали дачу и отправляли нас с бабушкой за город. Здесь она прежде всего заводила цыплят, которые желтыми комочками копошились в большой картонке, а когда подрастали — во дворе. Потом с посадки огурцов и помидорной рассады приступала к огороду. Для меня это было увлекательной игрой, и я с удовольствием возилась в земле, глядя на взрослых, окучивала картошку, полола грядки. Потом поспевала клубника, заготавливалось варенье, и так до самой осени. До коровы у нас, правда, не доходило, но бабушка долго и мечтательно вспоминала свою Красавку, которая была у нее еще до войны и давала какое-то необыкновенное молоко.

О военных годах бабушка почти не говорила, но один рассказанный ею эпизод мне запомнился крепко. Летом сорок первого года вместе с многочисленными беженцами она шла из Смоленска в сторону Москвы. Собирались тогда в дорогу спешно, брали с собой то, что подвернется под руку. Наверное, поэтому на телеге вместе с другими пожитками оказалось и большое железное корыто. Оно всем мешало, но бабушка упорно тащила его с собой, как реликвию из старой, довоенной жизни. Пыльная дорога шла среди полей, местность была открытая. Лишь вдалеке виднелся лесок. Внезапно все услышали далеко позади звук самолета. Он летел низко, и сначала подумали, что это наш истребитель возвращается домой. Заблуждение длилось недолго: самолет еще больше снизился и начал расстреливать беженцев. Укрыться было негде, и все бросились врассыпную. Бабушка потом никак не могла вспомнить, что же она делала, но очнулась в придорожной канаве, лежа под своим корытом. Уцелевшие попутчики рассказали, что она бежала от самолета, накинув на себя корыто, метров сто, пока не упала в канаву. А на корыте потом обнаружили несколько отметок фашистских пуль. Вспоминая этот случай, бабушка вздыхала и одновременно посмеивалась над собой, а я все старалась представить, как это моя солидная бабуля могла поместиться в корыте.

С московской жизнью и столицей бабушка освоилась очень быстро, и первые мои познания о родном городе были почерпнуты от нее. Недалеко от нашего дома проходила улица Горького, и прогулки по ней всегда были радостью. Ведя меня мимо зданий и сияющих витрин знаменитых магазинов, бабушка обычно рассказывала, что здесь было до революции, что до войны и что находится сейчас. А в предпраздничные дни мы с ней рано утром отправлялись занимать очередь за традиционным "арахисовым" тортом у большой булочной, что находилась напротив Елисеевского гастронома. Там, в подворотне, самозваные распорядители очереди писали на наших ладонях чернильными карандашами трехзначные номера. Промаявшись несколько часов, мы становились обладательницами тоненького, вафельно-шоколадного, украшенного несколькими орешками лакомства, которое по нынешним временам и тортом-то не назовешь. Но оно казалось нам более привлекательным, чем огромные шоколадные зайцы в подарочных коробках, которые выставлялись тогда в витринах, но никем, по-моему, не покупались.

Изредка на прогулки со мной отправлялся отец. Это было уже почти праздником: в витрине детского магазина можно было показать понравившуюся игрушку, у другой витрины засмотреться на диковинный ананас, имея хорошие шансы на то, что все это будет куплено. Потом, правда, отец получал от матери строгий выговор за то, что "балует ребенка", а ребенок уже ждал следующей прогулки. Правда, не все меня устраивало: одетый в военную форму, отец должен был постоянно козырять, а это, как мне казалось, очень мешало нашему общению. Пришлось применить "военную хитрость" — во время прогулки все время держать его, именно правую, козырявшую руку, наивно надеясь, что это не даст ему отвлекаться.

Вообще же отец дома бывал нечасто, постоянно улетал куда-то в командировки, и названия мест, куда он отправлялся, запомнились мне с раннего детства. Только через много лет, сама попав в авиацию, я узнала, что это были названия аэродромов.

Между тем бабушка приноровилась к летной профессии отца так же быстро, как и ко всему укладу московской жизни. Правда, сама она так ни разу и не летала на самолете, даже пассажиром. Тем поразительней то, что на традиционный детский вопрос: "А откуда я взялась?" бабушка заявила, что меня привезли с Луны.