— Неправда, туда же никто не летал! — резонно возразила я.

— Никто не летал, а папа взял да слетал и привез тебя.

— На чем же он летал?

— На самолете, я сама видела, — с этими словами она подтащила меня к окну, выходящему во двор нашего дома.

Посередине двора была большая круглая клумба, и, кажется, я засомневалась, что сюда может сесть самолет.

— Ты не понимаешь! Он сел прямо на клумбу, — вдохновенно фантазировала бабушка. — Папа тебя вынул из кабины, мы посмотрели и решили, что ты нам подходишь. Все соседи это видели, знаешь, сколько народу сбежалось!

Последний довод для моих шести лет был решающим, на время я смирилась с бабушкиной версией, но потом все-таки еще не раз подходила к окну и прикидывала, как же сюда может приземлиться истребитель. Тогда, по моим понятиям, все самолеты были юркими истребителями, большая фотография которых висела у нас на стене. Настоящих самолетов я еще долго не видела, и представление о том, как они садятся, сложилось, скорее всего, по телепередачам. Телевизор был тогда для меня главным источником информации и самым любимым развлечением.

Ящик с маленьким экраном и увеличительной линзой стоял рядом с большой, уютной тахтой. Мне нравилось, забравшись на нее с ногами, смотреть мультфильмы и другие передачи. Правда, долго мне это делать мать не позволяла и отправляла "на боковую" точно в положенное время. Иногда, когда я болела и сидела с завязанным горлом весь день дома, делалось исключение и можно было посмотреть взрослую телепрограмму. В один из таких вечеров показывали балет "Жизель". Главную партию исполняла Галина Уланова. Впечатление было незабываемым! В темной комнате на экране телевизора жила, любила, сходила с ума и погибала улановская Жизель. Мне не было тогда и семи лет, но волшебство исполнения было так велико, что и сейчас, закрыв глаза, я вижу перед собой Жизель — Уланову. Она смятенно мечется по сцене, узнав об измене и не веря в то, что обманута. Я уже не смогу и не хочу представить себе другую Жизель. Чтобы сохранить это детское впечатление от искусства великой балерины, я потом никогда не ходила в театр на этот балет.

Переселение из одного района города в другой, наверное, для каждого москвича дело запоминающееся и порой психологически не простое. А если тебе при этом всего шесть лет, то событие это представляется началом какой-то новой жизни. Так было и со мной, когда наша семья, получив новую квартиру, перебралась на Смоленскую набережную. Наш маленький двор с большими ажурными воротами, милый, уютный садик у Патриарших прудов — казалось, все осталось в каком-то далеком, дошкольном мире. Теперь мы поселились на шестом этаже огромного, только что построенного дома. Это была другая Москва, другие масштабы. Здесь как бы столкнулась новая, победная архитектура послевоенного периода со старой, патриархальной.

Прямо под нашими окнами широкой лентой текла Москва-река. На другом берегу ее, чуть правее, гордо возвышался шпиль новой гостиницы "Украина". Слева, рядом с нашим домом, через реку был переброшен единственный тогда в городе метромост, и голубые составы начинали сновать по нему ровно в шесть часов утра. Тогда, в 1955 году, еще не построили гранитную набережную и зимой можно было спуститься к реке и перебраться по льду на другой берег, что многие и делали. Лишь спустя несколько лет, когда был сооружен просторный Калининский мост, а в берега врезался гранит, зимняя тропинка на льду реки перестала существовать. Наш микрорайон был характерен для Москвы пятидесятых годов.

Осенью того же года меня записали в школу № 637, которая стояла около улицы Чайковского в окружении маленьких, старых домишек. Она была расположена близко от дома. Чтобы пройти к ней, мне надо было свернуть с набережной в Проточный переулок, миновать полтора квартала, пересечь трамвайные пути и прошагать еще метров сто.

Первый школьный день запомнился морем цветов во дворе и строгой напутственной речью директора, обращенной к нам, первоклашкам, и выпускникам. Дальше пошли школьные будни.

Надо сказать, что учиться в первом классе мне было не слишком интересно. В результате бабушкиных стараний мы с ней успели пройти программу первого года, читала я уже довольно бегло и, конечно, после освоенных толстых детских книжек возвращаться к азбуке было скучно. Лишь во втором классе, когда наша учительница Анастасия Семеновна стала объяснять более сложные темы, появилось чувство, что в школе можно узнать много нового и интересного. Хотя и здесь бабушка старалась прочитать со мной заранее то, о чем в ближайшие дни могут рассказать в классе. Года три или четыре она не спускала своего недреманного ока с моих занятий и каждый день после школы усаживала меня готовить уроки.

Первые годы все шло гладко, в дневнике у меня появлялись одни пятерки, чем бабушка несказанно гордилась. Но к концу четвертого класса такая каждодневная опека мне ужасно надоела, тем более что у моих школьных подружек не было такой второй "домашней" школы и они свободно, как мне казалось, располагали своим временем. А ведь это значило, что можно и гулять на улице, и читать разные книжки сколько твоей душе заблагорассудится!.. Протест зрел постепенно и однажды вылился в открытый бунт. Я пришла к матери и заявила: