Вторая ситуация, в отличие от первой, включает в себя концепцию будущего. Желание Роя убить пассажиров и команду космического корабля также нацелено на грядущее, поскольку для осуществления данного желания требуется время. Однако Рою совсем необязательно формулировать свое намерение следующим образом: «Убийство людей на корабле, призванное удовлетворить мое желание, — это событие, которому отведено место в будущем». Для того чтобы осуществить свое намерение, Рою совсем необязательно иметь концепцию будущего. Безусловно, желание выводит его за рамки настоящего, однако совершается это неконцептуально.

Что же касается второй ситуации, то тут Рой прекрасно осознает, что все его нынешние желания и поступки направлены к цели, которая может быть достигнута лишь в будущем. И этим данная ситуация кардинально отличается от первой, ибо тут Рою никак не обойтись без ясной концепции будущего.

Итак, мы пришли к выводу, что некоторые наши умонастроения — такие, как планы, желания или намерения — могут связывать нас с будущим двумя различными способами. Первый из них — мы бы могли назвать его неконцептуальным — не включает в себя ясную концепцию будущего. В качестве примера тут можно привести желание Роя убить всех людей на космическом корабле. Второй способ, в отличие от первого, включает в себя концепцию будущего, и потому может быть назван концептуальным. Ввиду подобного различия я предлагаю говорить в дальнейшем о тех умонастроениях, что концептуально направлены в будущее, и тех, что связаны с ним неконцептуально.

Два разных способа связи с будущим определяют и те две возможности, в рамках которых вы, я или Рой способны располагать будущим. Мы можем обладать им в концептуальном смысле, при условии, что желания наши концептуально направлены в будущее, или же не в концептуальном — если в планах наших отсутствует ясная концепция будущего.

Как подсказывает мне интуиция, тот, кто обладает будущим в концептуальном смысле, связан с ним более тесно, чем тот, кто обращен в будущее неконцептуально. Вопрос лишь заключается в том, можем ли мы как—то обосновать это предположение?

Я думаю, да. Человек, обладающий будущим в концептуальном смысле, куда более способен правильно организовать свое нынешнее поведение, чем тот, чьи желания неконцептуальны. Лишь потому, что Рой обладает ясной концепцией будущего, он способен уже сейчас, в настоящем, направить всю свою энергию на то, чтобы попасть в лабораторию Элдона Тирелла. И, поскольку Рой направляет свою энергию на цель, которая может быть достигнута лишь в будущем, он вкладывает в это будущее немало времени и сил. Таким образом, более прочную связь Роя с грядущими событиями можно объяснить с точки зрения большей дисциплины, которую он прилагает к своим действиям и умонастроениям в настоящем, ориентируя их на цель, что может быть достигнута лишь со временем. А такое невозможно без ясной концепции будущего.

Почти все мы склонны жить «для завтрашнего дня». Многое из того, что мы делаем в настоящем, предназначено не для настоящего, но для будущего. Для этого мы получаем образование, делаем карьеру; невзирая на многочисленные искушения, сохраняем верность своему партнеру; следим за весом, спешим застраховать свою жизнь и т. п. Но даже самые обыденные, не заслуживающие нашего внимания решения также нередко обращены в будущее. Нет, я не стану больше пить, иначе завтра встану совсем больным. Нет, я не стану есть шоколадку, а то это перебьет мне аппетит. У некоторых людей ориентация на будущее граничит с неврозом. Но даже у тех, кого принято считать нормальными, подавляющее большинство поступков не просто связано с будущим, но концептуально ориентировано на него.

Тот же Рой, чьи желания концептуально направлены на будущее, вложил в него куда больше сил и энергии, чем всякий, кто связан с будущим неконцептуально. Именно ясное представление о том, каким должно быть его будущее, заставляет Роя тщательно обдумывать все его нынешние поступки. И потому, учитывая вышесказанное, я намерен использовать следующую терминологию: человек обладает слабым будущим, если он устремлен к нему неконцептуально. Тот же, кто связан с будущим на концептуальной основе, обладает его сильной версией. Следовательно, разница между сильным и слабым будущим объясняется прежде всего тем количеством усилий, которые были затрачены нами в настоящем в расчете на грядущие достижения.

Соотношение между двумя этими типами будущего примерно таково: если у вас есть сильное будущее, значит, автоматически есть и слабое. Рой, направивший все свои помыслы и поступки на достижение грядущих целей, располагает сильным будущим (а следовательно — и слабым). Но бывает и иначе: человек — или репликант — может иметь слабое будущее, не обладая при этом сильным. Как правило, это случается с теми, у кого нет ясно выраженной концепции будущего. Для удовлетворения наших желаний требуется время, и это, без сомнения, связывает нас с будущим. Но связь эта остается слабой, ибо отсутствие концептуального подхода не позволяет нам должным образом организовать свои действия, направив их на достижение грядущих целей.

Смерть наносит нам ущерб, поскольку лишает нас будущего. Однако мы уже знаем, что будущее может быть слабым или же сильным. Способна ли эта разница повлиять на ущерб, наносимый нам смертью? Как знать, не страдает ли от нее прежде всего тот, чье будущее можно назвать сильным?

Я лично склонен утвердительно ответить на этот вопрос. Тот, кто строит свое настоящее таким образом, чтобы сформировать для себя определенный тип будущего, связан с ним намного теснее, чем тот, кто ориентирован на будущее более слабо. Следовательно, первый теряет в случае смерти куда больше, чем второй.