Доктор Штайниц целые дни проводил в своей главной операционной — так официально называлось в бактериологическом центре помещение с колбой-гробницей, куда, кроме старшего ассистента доктора Нушке и двух санитаров, никто не смел входить. Штайниц внимательно наблюдал за воздействием микробов на организм. Подопытные жадно ловили открытыми ртами подаваемый по шлангу воздух, стонали и кричали, но их голоса из герметической колбы не доходили до экспериментатора.

Наступала последняя, ответственная стадия в создании бактериологического оружия, стадия эксперимента, когда проверялись все теоретические расчеты.

Штайница беспокоило, что эксперименты в виварии с домашними животными шли плохо. Животные, как и люди в лагере № 2, были недостаточно подготовлены для опытов. Требовался специалист, хорошо знающий свое дело. Ему припомнился разговор с баронессой Ирмой, на все лады расхваливавшей своего русского зоотехника. Почему бы не взять его в виварий?..

Вечером после работы Штайниц заехал в Оберфельд. Во дворе возле конюшни он увидел бородача великана, чистившего любимую лошадь хозяйки. Как Штайниц и предполагал, баронесса не хотела передавать ему своего зоотехника, уверяя, что без него зачахнет вся ферма. Пришлось долго и пространно убеждать ее, как важны для рейха проводимые в виварии института опыты с животными, которых должен готовить отличный специалист. В конце концов договорились, что зоотехник будет одновременно присматривать и за фермами баронессы. Конечно, доктор Штайниц, имевший право мобилизовать в свой центр любого человека, мог и без уговоров забрать к себе Ладушкина, но ему не хотелось ссориться с доброжелательной соседкой.

Ладушкина обрадовала эта возможность бывать в бактериологическом центре. Работа в виварии облегчала выполнение задания. Он отлично понимал, что доктор Штайниц в конце концов и его сделает смертником. Но это была небольшая плата за уничтожение фабрики смерти.

Со своей новой должностью Ладушкин освоился быстро. В его обязанности входило кормление животных, отбор и подготовка их к экспериментам в виварии. Дополнительно он заведовал конюшней, должен был держать всегда наготове к выезду тарантас и заботиться о двух лошадях, предназначенных для верховых прогулок фрейлейн Штайниц и молодого Шмидта. Хватало у него времени и па посещение ферм баронессы, которая неизменно требовала по вечерам являться к ней с докладом.

Казалось, дела шли хорошо, если бы не его непростительная затяжка встречи с Генрихом. Из-за отправки Циммермана на фронт прекратилась связь с группой. И теперь Ладушкин искал повод, чтобы установить контакт с Лукашонком.

В конюшню прибежал запыхавшийся эсэсовец и приказал зоотехнику сейчас же подать к главному входу тарантас. Ладушкин запряг лошадей и подкатил к железным воротам, сквозь частую решетку которых виднелось приземистое каменное здание бактериологического центра. К его удивлению, из проходной вышел доктор Штайниц со своим старшим ассистентом Нушке. Они сели в тарантас, и ассистент приказал:

— В лагерь номер два!

«Вот это пассажиры! — усмехнулся про себя Ладушкин. — Никто в Центре и не подумал, что я стану возить самую главную бактерию рейха! Видно, дочка его укатила на машине…» Погоняя лошадей, он прислушивался к разговору. Пассажиры вполголоса говорили о некондиционности подопытных особей. Ладушкин подвез своих пассажиров к воротам лагеря № 2, где их ожидал новый начальник концлагеря, неподалеку под охраной двух солдат-эсэсовцев группа славян рыла глубокую канаву. Он слез с передка и, как бы разминая затекшие от долгого сидения ноги, прошел к рабочим. Эсэсовцы не обратили на него внимания, ибо видели, что он привез начальство. Федор Иванович внимательно всматривался в лица: который тут Лукашонок?

— Эй, дай закурить! — услышал насмешливый голос.

Оглянувшись, Ладушкин увидел рядом русское лицо.

— Ты кто такой, чтобы тебе давать?

— Меня зовут Лукашонок.

— Тогда держи, — обрадовался он, глянув на охранников, незаметно кинул ему расшитый кисет и добавил: — У меня сигареты, их курит сама баронесса.

— Благодарствую! — поклонился Лукашонок. — А ты, видать, еще не полностью офашистился.

— Не твоего ума дело!..

Из ворот лагеря вышли Штайниц и Нушке. По хмурому лицу руководителя бактериологического центра можно было понять, что он недоволен осмотром обитателей концлагеря. Новый начальник вертелся перед ним, заверяя, что быстро поправит дело.

— Ничего не жалеть! — приказал Штайниц, садясь в тарантас.

Утром Шмидт заглянул в почтовый ящик и увидел письмо. С любопытством осмотрел его. Обе стороны были чисты, без адреса и штампов почты. Лишь в правом верхнем углу мелко написано: «Проф. Шмидту. Лично». Вскрыл его ножницами, вынул пачку исписанных листов и фотокарточку. У профессора перехватило дыхание: на фотокарточке он увидел сына Альберта в мундире без погон. Альберт был заснят на фоне какого-то забора. Улыбающийся, здоровый. Шмидт торопливо принялся за чтение письма. И в это время к нему вошел Лебволь.

Прочитав последний лист, Шмидт побледнел.

— Случилось что-нибудь? — спросил Лебволь.

Профессор молча подал ему письмо и фотокарточку.

— Он в плену?! — воскликнул Лебволь. — Мой кузен?!

— Да, это Альберт…

— Никому не говорите. Даже Регине.

Профессора тронуло заботливое внимание племянника, хотя, был момент, его кольнула мысль, что тот, движимый патриотическими чувствами, поведет себя иначе.

— Мой брат стал антифашистом? — спросил Лебволь.