Княжна за день соскучилась и, когда хлопнула калитка, выскочила из дома, встретила любимого на крыльце, обняла, крепко поцеловала. Тут же в ворота кто-то постучал.

— Эй, Тришка-Платошка! — крикнул в никуда Басарга. — Не слышишь, что ли, стучат!

Холоп, распаренный и полуобнаженный, выглянул из-за бани, отбросил топор, пошел через двор, отирая лоб. Похоже, не баклуши бил, а дрова колол.

Створки поползли в стороны, и между ними прошел боярин в распахнутой на груди собольей шубе, под которой струился атласной отделкой кафтан незнакомого покроя. Веселый и бодрый, с морозным румянцем на щеках, стремительный и слегка подпрыгивающий при каждом шаге — словно какая-то сила рвется изнутри наружу, да хозяин не велит. Темная курчавая бородка, подстриженная ровным полукругом, длинный тонкий нос, узкие скулы.

Следом за гостем холоп, одетый в вышитую золотом ферязь, завел под уздцы двух тонконогих разгоряченных скакунов.

— Андрей Басманов, — тихо опознала гостя княжна.

— Басарга, друг мой и соратник верный, — широко улыбаясь, раскинул руки боярин. — Целую вечность не виделись! А на суде вроде как и не обняться было. Посему заехать решил. Коли ты в Москве, как нам меда хмельного вместе не выпить?!

Подьячий, понятное дело, спустился к царскому любимцу, вместе с которым кровь в Арской башне проливал, обнял, даже покружил немного, невольно усмехнувшись в ответ.

Гость стрельнул глазом на крыльцо, отвернулся, стрельнул снова, замер:

— Никак, покойная княжна Мирослава Шуйская? Ой, чур меня, прости Господи, — торопливо перекрестился он. — Прости, княжна, невольно вырвалось, слухи дурные ходили. Но, слава Богу, вижу, что обманули злословы! Жива и бодра пуще прежнего!

— Давно в Москву не приезжала. Вот, заглянула на минуту к опричнику царскому. Узнать, какие новости при дворе.

— Он ныне в почете, княжна… — Андрей Басманов оценил взглядом домашнее платье княжны, душегрейку на плечах, простой платок на голове, тонкие сафьяновые черевички на ногах, в коих на снег не ступишь, и согласился: — Да, верно… Я вроде тебя даже и видел, ты со служанкой впереди шла.

— В доме она, у печки греется, — не моргнув глазом подтвердила Мирослава.

— А побратимы твои где, друже? — весело попытался перевести разговор гость.

— Все в разъездах. Илья и Тимофей в поместьях своих, Софония же, полагаю, в какое-то сладкое место погостить заманили.

— Да, податлив боярин Зорин на сладкое… — понимающе ухмыльнулся Басманов, снова глянул на княжну: — Выходит, опять мне с вами братчины не выпить? Что же это за напасть такая! Как ни приду, все эта чаша меня миновать ухитряется.

— Не везет…

— Славно ты на суде выступил, давно речей таких горячих не слышал… — Гость вздохнул, понимая, что сегодня он в этом доме оказался лишним и к столу его не позовут, и перешел к делу: — Архиепископа Германа, сказывают, так проняло, друже, что он тебя к себе на подворье пригласил?

— Быстро вести разлетаются. Быстрее, чем я на коне скачу, — удивился Басарга.

— Да уж, Москва город маленький… Архиепископа Пимена помнишь?

— Еще бы! Он поважскому монастырю несколько пушек подарил.

— Он тоже к твоей мудрости приобщиться желает… — подмигнул боярин Басманов. — Пока с ним не перемолвишься, ни на что не соглашайся. Ладно, пойду. Вижу, без меня тебе пировать интереснее. Завтра на новгородское подворье к полудню приезжай. Не задерживайся, вечером тебя государь видеть желает, в передней своей. Ну да я провожу…

Андрей Басманов свистнул холопу. Тот подбежал, подводя лошадей, опричник взметнулся в седло и, словно стриж, вылетел за ворота.

Архиепископ Пимен глянулся подьячему куда лучше, нежели Герман. Новгородец был полным — а упитанные люди, как известно, всегда добрее; его волосы были коротко бриты на боярский обычай, а борода, наоборот, оказалась длинной, до самого живота, что еще больше добавляло солидности. Одет Пимен был тоже хорошо — но без лишнего украшательства. Скуфья была без опушки, крест просто крестом, да и сукно мантии показалось самым обычным, местным. По всему архиепископ внушал куда больше уважения, нежели казанский иерарх. Хотя, может статься, дело тут было не в нем самом, а в тех пушках, что увез от него боярин к себе на Вагу, в опекаемую по государеву поручению обитель.

Стол пастыря оказался не постным — тут были и буженина, и жареные лебеди, и заячьи почки на вертеле, и запеченные в тесте голуби. Так что в покоях новгородского подворья Басарга смог наесться от души, не чуя больше во рту рыбного духа.

Боярин Андрей Басманов сидел рядом, нахваливая угощение и подливая всем то морса, то сбитня. Видимо, чисто по привычке. Государь Иоанн Васильевич не переносил пьяных [21] , а потому перед визитом к государю ничего хмельного архиепископ на стол не поставил. А выпить хотелось. Что же за пирушка, коли ни вина, ни меда?

— Наслышан я о заступничестве твоем за поморов, боярин Леонтьев, — после того как все подкрепились, поведал новгородский пастырь. — Полста душ христианских спас — великое дело. После сего на севере в справедливость государя нашего поверят без сомнения. Тоже достижение важное. Да и в твоей честности мало кто усомнится.

— Найдутся такие люди, — не согласился Басарга. — Иных даже по именам знаю.

— Без недовольных никогда не обойтись, сын мой, — развел руками епископ. — Токмо Господь пятью хлебами пять тысяч людей накормить мог. Нам же сие не по силам, и рядом с сытым, нами накормленным, завсегда голодный найдется, что за нищету свою нас винить станет. А что поделать, коли хлебов всего пять, а страждущих тысячи?