Страх превращает людей в животных.

— Это бред… — бормотал Мясоедов, речь монотонная, почти механическая, — Смерть… Мы чудом выжили после форпоста. Это был знак, знак, что нам повезло.

Он замолчал, сглотнул.

— А теперь… теперь нам точно конец.

Вокруг неслись голоса, десятки голосов, сотни. Все говорили одно и то же, разными словами, с разными интонациями, но суть одна:

— Мы умрём.

— Нам конец.

— Это всё.

— Нужно успеть связаться с родными.

— Написать письмо.

— Завещание.

— Мать не переживёт.

— Я не хочу умирать.

— Почему мы? Почему именно мы?

— Это несправедливо.

— Я не подписывался на это.

— Я хочу домой.

Возгласы, возмущения, вздохи, всхлипы. Паника летела со всех сторон, плотная, густая, осязаемая. Это было так… по-человечески.

Моё тело пыталось реагировать как толпа. Ладони вспотели, я чувствовал влагу, липкую, неприятную. Сердце барабанило в груди, ритм сбился. Ком встал в горле, мешал дышать, мешал глотать.

Казалось, что не хватает воздуха, хотя его было достаточно. Просто лёгкие не могли расшириться полностью, рёбра сдавливали их, диафрагма спазмировала.

Всё давило со всех сторон: толпа, дождь, темнота, неизвестность. В глазах плыло, зрение сузилось до туннеля. Периферия размылась, остался только центр, и даже он терял чёткость. В ушах зазвенело. Высокий, пронзительный писк, как от лопнувшей барабанной перепонки.

Мысли скакали. С одного на другое, без связи, без логики.

Страх — смерть — боль — побег — некуда бежать — ловушка — гиганты — разорвут — съедят — больно будет — очень больно — не хочу — не хочу — не хочу —

Стоп!

Я сосредоточился на своей силе Титана. Нырнул в себя, туда, где человеческие эмоции не достают. Туда, где живёт холодная, безжалостная суть того, кем я был тысячи лет.

Выпустил её. Четыре процента мощи потекли по телу. Волна холода прошла от груди к конечностям, вытесняя жар паники, вытесняя страх, вытесняя слабость.

Встретились две сущности. Человек и Титан. Слабость и сила. Страх и презрение. Началась борьба. Титан раздавил человека. Дыхание выровнялось. Сердце замедлилось до семидесяти ударов. Ладони высохли. Ком в горле рассосался, зрение восстановилось, мысли упорядочились.

Всё это заняло три секунды.

— Ты защитишь меня? — прозвучало где-то рядом.

Женский тон, тихий, неуверенный, с придыханием.

Я не обратил внимания, был полностью сконцентрирован на себе, на балансе между двумя сущностями в одном теле.

Зачем переживать, если ничего нельзя изменить? Зачем бояться, если исход предрешён?

Людишки — странные существа. Они боятся смерти больше всего на свете, но при этом не ценят жизнь. Тратят её на всякую ерунду и суету.

Саша продолжал что-то бормотать на ходу, слова терялись в общем гуле, я не вслушивался. Катя вдруг вцепилась в мою руку. Её пальцы впились мне в бицепс так, что побелели костяшки. Ногти царапнули кожу через ткань формы.

Она не смотрела на Сашу, она смотрела на меня. И в её взгляде не было романтики, только голый, циничный расчёт и животный ужас.

— Ты защитишь меня? — повторила она.

Речь стала тверже, увереннее.

Так вот кто это говорил?

Остановился и посмотрел на неё.

Форма промокла насквозь, прилипла к телу. Грудь хорошо очерчена, талия узкая, бёдра широкие. Неплохое тело для размножения. Она смотрела на меня снизу вверх, прижималась грудью к моей руке, демонстративно, открыто.

— Я сделаю всё, что ты хочешь! — зашептала она, — Всё, Володя! Хочешь сейчас? Хочешь потом? Я буду стирать, готовить, греть постель. Буду делать что угодно, в любой позе. Сколько захочешь, когда захочешь. Только не бросай меня там!

Саша резко остановился, словно в стену врезался. Обернулся и посмотрел на девушку. Лицо исказилось.

— Катя! — голос сорвался, стал тонким, — Ты чего?..

Он не договорил, не смог.

— Отвали! — она даже не повернулась к нему, — Я хочу жить! Слышишь, Мясоедов? Жить!

Она наконец повернула голову, метнула в него взгляд, полный ненависти, презрения и злости.

— Ты слабый! Ты сдохнешь первым! А с ним… — она снова посмотрела на меня, — с ним у меня есть шанс.

— Ты же не такая… — Саша моргал, не веря своим ушам.

Губы дрожали, руки повисли плетьми, плечи опустились.

— Ты ничего обо мне не знаешь! — она снова повисла на мне.

Прижалась ещё сильнее, вжалась грудью в бицепс, провела рукой по моей груди, медленно, демонстративно.