В этот момент мужчина уставился на что-то за плечом Мэттсона. Мэттсон обернулся и увидел четырёх вооруженных винтовками проводников, спускающихся по склону и тут же заметил, как мужчина рванулся к пистолету, лежащему рядом с кроватью. "Я отскочил за угол хижины, — писал Мэттсон, — а он захлопнул ставни. Встревоженные проводники и восемь пехотинцев стали полукругом подходить к входу в хижину". Мужчина открыл входную дверь и вышел на крыльцо, но, как только увидел солдат, бросился обратно внутрь, заперев за собой дверь. Мэттсон крикнул находящимся внутри, чтобы они вышли и сдались. Ответа не последовало. "Десять минут мы повторяли призыв, но безрезультатно. Не желая начинать стрельбу, мы взошли на крыльцо и стали выбивать дверь".

Это возымело желаемый эффект, и вскоре из хижины вышли четверо мужчин с поднятыми над головой руками. Хотя Кальтенбруннера был сразу опознан, он как и Шайдлер, отрицали, что это именно они. Двое других признались, что они были охранниками СС, и заявили, что не имеют никакого отношения к Кальтенбруннеру. Внутри хижины Мэттсон обнаружил в пепле камина идентификационный жетон Кальтенбруннера, но этот рослый австриец с оспинами на лице по-прежнему утверждал, что он доктор Унтервоген. К 11.30 утра того же дня группа вместе с пленными вернулась в Альтаусзе. Новости в сельской местности распространяются быстро, и район Зальцкаммергут не стал исключением, поскольку на главной улице группу встретила большая толпа. Когда Мэттсон вел своих подопечных под стражей, Ирис и Гизела выскочили из толпы, поцеловали и обняли своих мужчин. Как иронично заметил Мэттсон: "Кальтенбруннеру и Шайдлеру теперь пришлось сбросить маски" [40] .

Неизвестно, была ли Вера Эйхман среди толпы в то субботнее утро. А если бы была, она, возможно, задавалась бы вопросом, не станет ли её муж следующим выловленным в горах нацистом.

В небольшой баварской деревне Аутенрид, расположенной примерно в 220 милях к северо-западу от Альтаусзе, жена другого нацистского военного преступника беспокоилась о местонахождении своего мужа. Всего несколько дней назад, 3 мая, Ирена Менгеле услышала по радио сообщение союзников, описывающие преступления, за которые был ответственен её муж во время службы в Освенциме [41] . Преступления, совершенные гауптштурмфюрером (капитаном) СС доктором Йозефом Менгеле, были настолько ужасны, что Ирене, должно быть, было трудно в них поверить. Как и многие немцы, она, вероятно, подозревала, что эти сообщения — не что иное, как пропаганда победителей. Даже когда немцам показывали фотографии груд трупов из концлагерей, таких как Дахау, многие утверждали, что это жертвы налета авиации союзников на Дрезден [42] . Но сообщения были правдивы, и они основывались на показаниях тех, кто пережил опыты Менгеле. Многочисленные свидетельства, собранные союзниками, показали, что доселе малоизвестный врач на самом деле был садистом высшей степени, садистом, совершавшим во имя науки самые изощренные зверства. Как позже отмечалось в одном из отчётов, Менгеле "стал синонимом исключительного зла Освенцима, где было убито больше людей, чем в любом другом месте за всю историю человечества" [43] .

Одно из этих свидетельств предоставила Кэтрин Нейгер, 23-летняя чешская еврейка, пережившая Освенцим и Берген-Бельзен. Арестованная вместе с родителями и двумя сестрами 23 октября 1941 года, она и её семья сначала были отправлены в гетто в Польше, а затем переведены в Освенцим. Но той же неделе, когда Ирена Менгеле слушала радио, и в тот же день, когда Хёттль и Эйхман прощались на мосту в Альтаусзе, Нейгер рассказала свою историю майору П. Ингрессу Беллу, британскому офицеру, сотруднику штаба Генерального судьи-адвоката вооружённых сил Великобритании (Judge Advocate General to the Forces):

Отец, мать и маленькая сестра Нейгер были среди тех, кого отравили газом. В августе 1944 года её и оставшуюся в живых сестру перевели в Берген-Бельзен, где они пережили тиф, истощение и физическое насилие. Но именно Менгеле решил её судьбу, и то, чему стала свидетельница Нейгер, теперь стало неизгладимым образом Холокоста: образ темноволосого, но красивого молодого врача в белом лабораторном халате, отбирающего тех, кому суждено выжить, и тех, кого следует отравить газом. По словам другого выжившего, Менгеле исполнял свою роль со спокойным видом. "У него были мягкие манеры, — вспоминал Арминио Ваксбергер, еврей из Рима, — и почти абсолютная выдержка, сопровождавшаяся некоторым самодовольством. Он насвистывал арию Вагнера, подавая знак заключенным, куда идти — направо или налево" [45] . Некоторые даже говорили о Менгеле как об опасно обаятельной фигуре. Одна из заключенных считала, что у него есть "звездный потенциал" и что он "очень харизматичный человек" [46] . Безусловно, 33-летний мужчина ярко смотрелся в своей обтягивающей форме офицера СС, с медалями, белыми перчатками, начищенными до блеска сапогами и неизменной тростью [47] .

Но Менгеле далеко не всегда был таким змееподобным и гладким. У него был вспыльчивый характер, выплескивавшийся на малейшее раздражение. Заключенная Освенцима, Рут Гуттманн, однажды стала свидетельницей однойиз таких вспышек ярости врача:

Однако такие наказания были сравнительно мягкими по сравнению с тем, что практиковал врач в своей лаборатории. Диссертация Менгеле была посвящена исследованию различий в строении нижней челюсти у четырёх расовых групп, и он всегда проявлял живой интерес к расовой антропологии [49] . В Освенциме Менгеле смог продолжать свои исследования, не обремененный такими формальностями, как благополучие пациентов или даже их выживание. Над его подопытными, особенно над молодыми близнецами, проводили эксперименты, как над лабораторными крысами. Хирургические операции проводились без анестезии, ампутировались здоровые конечности, вводились инъекции с болезнетворными микробами, инфицировались раны [50] . Предполагаемая медицинская ценность этой варварской жестокости заключалась в попытке улучшить "расовую гигиену", и для этого у Менгеле не было недостатка в материале. В результате он мог истреблять своих подопытных только для того, чтобы препарировать их и анализировать результаты своих экспериментов. Один врач-еврей, Миклош Нишли, вынужденный ассистировать Менгеле, вспоминал, как тот спокойно приступал к своей работе: