Шрифт:
Никто из противоположного лагеря (я имею в виду противоположение главным образом духовное) не мог быть способен на этот жанр, удачно найденный и много говорящий, потому что для владения им требуется, помимо таланта, ещё и правота.
"Нет лучше русской истории", — писал Пушкин Чаадаеву. Право, не скажешь, входит ли новейшая наша история в это "нет лучше". Несмотря на всё неприятие происходящего в стране последние пятнадцать лет, может быть, и входит. Если удастся России стряхнуть с себя чужебесие и остановить развал, вновь стать собою, если крайнее напряжение нашего духа не даст обрыва, мы могли бы в очередной раз гордиться своей способностью, запустив дело спасения до последнего предела, тем не менее подняться и выпрямиться. Тогда бы это и было продолжением "нет лучше". И тогда "Месяцеслов", эта своеобразная летопись одного из самых опасных и интересных периодов смуты, мог бы явиться бесценным документом этого выпрямления.
Но, полагаю, задачи у него скромнее, и пишется он не для историков. Пишется он — для нас. "Прейдёт лик мира сего", — сказано в Евангелии. Чтобы в будущем "лике" были мы не старческой морщиной, а полновесной чертой, и требуются нам эти постоянные собеседования. Уж чего нет и быть не может в "Месяцеслове" от Александра Боброва — ни в одной букве ни слабости, ни уныния.
Михаил ВИШНЯКОВ
5 июля умер замечательный русский поэт Михаил Евсеевич Вишняков.
Творчество его было отмечено различными премиями, он был Почетным гражданином Читы, но главное — он всегда был поэтом.
"Михаил Вишняков, мой земляк-сибиряк, — поэт богатого и открытого дара, притом общительного, свойского, дружеского. Он с редкой любовью пишет о тайге, о человеке, о прошлом и настоящем — обо всём, что есть в мире родного, — писал в предисловии к его двухтомнику Валентин Распутин. — И стих его говорливый, чистый, музыкальный — как таёжный ручей в заповедном месте. И когда читаешь его — полное впечатление, что это самосказанное, свободно льющееся слово, которое не приходится ни искать, ни гранить".
Михаил Вишняков прожил яркую жизнь, и мы уверены, что имя его останется в русской литературе, потому что мало кто говорил так же талантливо и значимо о России, о русской судьбе, как Михаил Евсеевич Вишняков.
В.Б. Балдоржиев, В.Г. Бондаренко, Г.Р. Граубин, Н.М. Коняев, Н.В. Переяслов, Е.В. Стефанович, Б.А. Орлов, Б.И. Кузник, Т.П. Батурина.
***
В эту ночь я уснул где-то в тёмной степи,
на заброшенном конном заводе.
(Шла метель.
Я костёр запалил из обломков саней.)
И приснились мне кони,
и резали руки поводья,
было больно держать мне
летящих над миром коней.
Оглянусь — ни луны, ни звезды верстовой,
только гривы,
словно метеориты,
летят и горят в небесах.
Я не мог бить коней,
как табунщики -
вдумчиво, трудолюбиво
бьют по спинам, по тёплым губам,
да по звёздочкам карим в глазах.
И не мог удержать их — весна ветровая
растрепала пространство,
и гнула барханы в дугу.
И всё гнался за нами,
и жалобно ржал, отставая,
жеребенок,
похожий на яркий багульник в снегу.
Жизнь, как степь.
В ней метельного, грубого вдоволь.
Торопись — не отстать,
не доверься разнеженным снам.
Вечно гонит судьба,
как того жеребёнка гнедого,
поколенье моё
по российским крутым временам…
***
Я родился для песен
в непесенный полдень России.
Тяжело дозревали
намокшие в ливень хлеба.
И крестьянские вдовы
в несжатых полях голосили
и ссыпали зерно
в непроветренные погреба.
Над большими дорогами
шли косяки перелётных.
Возвращались солдаты в шинелях,
как небо, седых.
Их встречали в полях.
Обступали устало и плотно.
И так долго глядели,
так жадно глядели на них.
Эта послевоенная осень.
Как нивы сырые,
с молоком материнским
впитал непонятливый я
боль несжатых хлебов
и протяжные всхлипы России с её грозной судьбой,
с драматизмом её бытия.
Геннадий ФРОЛОВ «НО ПЬЕСЕ НЕ ВИДНО КОНЦА»
***
Се вид жизни скоротечной!
Сколь надежда нам ни льсти,
Все потонем и бездне вечной,
Дружба и любовь, прости.
Державин
Се вид жизни скоротечной.
(Понимаешь? — понимай!)
Мне бы домик с русской печью
Да аржаный каравай.
Да стакан чайку покрепче,