Чью точку зрения следует принять в вопросе о самоидентификации: Гераклита или Аристотеля? Думаю, что Шварценеггер, судя по последним киноработам, склоняется к правоте Гераклита — но на ошибочных основаниях. Арни, как и Аристотель, считает, что нельзя отрицать постоянно происходящие изменения, но приходит при этом к заключению, что целостного, устойчивого «я», сохраняющегося во времени, не существует. Здесь очень легко совершить ошибку. Думаю, Арни допускал, что Аристотель прав: непрерывные изменения, происходящие с человеком, не отрицают существования устойчивого ядра личности — «я». Тем не менее он решил оспорить это утверждение и доказать, что неизменного, постоянного «я» не существует. К этому убеждению Арни пришел далеко не сразу. Раньше, особенно во время важного и плодотворного сотрудничества с Полом Верхувеном, Шварценеггера можно было бы назвать «аристотелианцем»: он верил в существование «я» как неизменной, устойчивой части личности, неподвластной времени. В более поздних работах он отказался от этих взглядов. Чтобы понять, почему это произошло, нужно проследить за развитием философской мысли Арни.

Если вы испытываете соблазн от мысли, что «я» постоянно меняется, то переход к отрицанию целостного устойчивого «я» связан с неопределенностью понятия «тождественность». Мы употребляем слова «тот же самый», «тождественный» по меньшей мере в двух значениях. Когда речь идет о каком—то человеке, о нем иногда говорят, что он был «такой», а потом стал «другим». Обычно под этими словами мы имеем в виду, что этот человек основательно изменился: вместо консервативных взглядов, которых раньше придерживался, стал высказывать резко радикальные; или из милого и обаятельного превратился в грубого и раздражительного. Если же с человеком таких изменений не происходит, говорят, что он не изменился и остался таким же, как прежде. В этом случае мы употребляем понятия «тот же самый» и «другой» в качественном смысле. В этом смысле одна банка кока—колы будет той же самой, что и другая банка кока—колы, но обе они будут отличаться от банки пепси, потому что внешний вид и содержимое у них будет качественно разное. Если кто—нибудь покрасит банку кока—колы в голубой цвет, то в этом случае она изменится качественно: о ней и соседней банке кока—колы уже нельзя будет сказать, что они «то же самое». Про любую пару идентичных предметов мы можем сказать «то же самое», подразумевая под этим «очень похожее». Значит, в качественном смысле «то же самое», «тождественное» значит «очень похожее».

Но у этих понятий есть и другое, как говорят, количественное значение. В этом смысле одна банка кока—колы не будет «тем же самым», что и другая. Почему? Да потому что они представляют собой разные объекты. Одна из них стоит у меня на столе, а другая находится у вас в руках. Одну банку я могу открыть, а другую нет, поэтому не могу сказать, что две банки кока—колы — одно и то же. В качественном смысле они являются одним и тем же, а в количественном — нет.

Когда мы говорим о ком—то, что он стал совсем «другим», то не имеем в виду, что этот человек умер и прекратил свое существование. Мы не употребляем слово «другой» в количественном смысле, не считаем, что место одного объекта занял другой. Представьте, например, что поклоннику «Баффи» исполняется 30 лет и он вдруг решает, что это уже не лучший сериал в мире, и отдает свой голос какой—нибудь мыльной опере или, на худой конец, лотерее «Джет Сет». Что можно на это сказать? (В голове возникает слово «эвтаназия», но я лучше отгоню его подальше.) Без сомнения, такое ослабление умственных способностей будет настоящей трагедией. Но все же мы вряд ли сможем сказать, что это изменение равносильно смерти личности. Перемена ужасная, трагическая, способная разбить сердце, но все—таки это акцидентальное изменение. Человек изменился в качественном, а не в количественном смысле.

При обсуждении вопроса о самотождественности речь идет не о качественной, а о количественной идентификации. Нет сомнений, что со всеми нами постоянно происходят качественные изменения. Но по—настоящему нас интересует то неизменное ядро, которое сохраняет изо дня в день нашу личность и делает нас отличными от других. Именно количественная идентификация является предметом исследования. А различие эссенциальных и акцидентальных изменений позволяет приблизиться к решению вопроса о самоидентификации. Нужно определить, какие из перемен, которым подвержен человек, являются эссенциальными, а какие — акцидентальными. Эссенциальные изменения прекращают наше существование, мы перестаем быть в количественном смысле. В процессе этих перемен мы теряем нечто сущностно важное — то, без чего нас уже нет. Чтобы обнаружить это важное, составляющее основу личности, нужно выяснить, после каких изменений человек сохраняет свою личность, а после каких — нет.

Хотите — верьте, хотите — нет, но в фильме «Вспомнить все» проводится такое исследование. Арни подвергается определенному воздействию: у него уничтожают старые воспоминания и заменяют их новыми. Согласно Верхувену — Шварценеггеру, эта операция приводит к эссенциальным изменениям: одна личность исчезает, а ее место занимает другая. Вот почему Арни, как обычно, открывает счет убитым. Он в буквальном смысле борется за себя, за свою личность. Возвращение памяти означает, что он опять станет Хаузером, что уничтожит Куэйда — человека, которым он стал после стирания его собственных воспоминаний. Верхувен и Шварценеггер защищают так называемую теорию памяти, согласно которой память является основой индивидуума, главным критерием самотождественности. Если они правы, тогда именно воспоминания сохраняют человека как личность и создают его уникальность.

Чтобы решить, насколько верна эта теория, давайте сначала обратимся к другим точкам зрения на проблему самотождественности.

Пожалуй, самая известная точка зрения, противостоящая теории памяти, — это теория души. В соответствии с ней человек — это прежде всего душа, которая получает воплощение в физическом теле. Она есть основа, изо дня в день, на протяжении многих лет сохраняющая наше неизменное «я» и создающая нашу индивидуальность, уникальность, отличающую нас от других людей.

Просто, не так ли? Но что же представляет наша душа? Некую нематериальную сущность. Тогда, если апеллировать к душе как критерию самотождественности, искать в ней ответ на вопрос о том, что составляет основу личности, неизбежно придется обратиться к учению дуализма, рассмотренному нами в предыдущей главе. В этом случае теория души наследует длинный ряд противоречий дуализма, идеи которого, как мы уже выяснили, очень уязвимы для критики.

Если бы нам даже удалось совершить невозможное и обойти проблемы, связанные с дуализмом, мы столкнулись бы с трудностями, возникающими при утверждении, что душа — это основа самотождественности, стержень человеческой личности. Основная проблема заключается в том, что признание теории души делает невозможным объективное суждение даже о собственной тождественности, не говоря о чьей—либо еще.

Суждение о тождественности — это суждение о том, кто перед вами находится. Предположим, вы видите меня на улице и ведете себя определенным образом (например, бормоча про себя проклятия, переходите на другую сторону). Вы поступаете так, исходя из своего мнения обо мне. Допустим теперь, что теория души верна. Как у вас могло сложиться представление о моей сущности, ведь душу невозможно увидеть, услышать, понюхать, попробовать или потрогать? Как вы смогли понять, какая душа находится внутри меня, если, конечно, предположить, что она есть на самом деле?